— Да, Папасян — это не Баграмян! — с деланным сожалением произнес полковник Саркисов.
Лаврентий Павлович вдруг забеспокоился:
— Бумаги должны быть в порядке. «Сам» может их спросить.
— Понятно, товарищ нарком.
— Пора нам идти, — засуетился Саркисов.
— Да, товарищу наркому надо отдохнуть.
Слышно было, как военные поднялись, зашаркали сапогами.
— Спокойной ночи, Лаврентий Павлович.
Хлопнула дверь. За окном купе черная, как деготь, темень. Мне стало жутко. «За что арестовали?» Вопрос не давал покоя. «Кто я теперь? Куда везут?»
Лаврентий Павлович по-хозяйски вошел в купе, расстегнул китель и сердито посмотрел на меня.
— Раздевайся!
Я сделала вид, что не расслышала.
— Раздевайся, здесь топят, — повторил он.
Я послушалась.
— Есть хочешь?
— Воды бы…
В горле у меня пересохло. Волосы на висках — хоть выжимай. Он подал стакан холодной воды:
— На! Охладись!
Вагонные колеса глухо стучали, пол под ногами покачивался. Я страшно волновалась и никак не могла взять себя в руки. Зачем я ему? Что он задумал?
Лаврентий Павлович вновь посмотрел на меня темными с поволокой глазами. Он был заметно пьян.
— Ты умница?..
— Не знаю.
— Почему?
— Как его измеришь, ум…
— Раздевайся! — повторил он. — Будем мерить.
— Так я же раздетая.
— Раздевайся совсем.
— Зачем?
— Значит, ты дура?
Я пожала плечами. И тут вдруг озарило: на мне были исподние марлевые, стеганные ватой, штаны. Это мы, медработники, так приспособились. Стало ясно, что кто-то меня продал: штаны из ворованной в военное время марли. Тут уж ничего не попишешь! Преступление налицо. Я испуганно прижалась к оконному столику. Не знала, что сказать и как поступить. Значит, вот почему меня взяли! И что теперь будет?!