— Если потребуется, то расскажете и в четвертый, и в пятый раз, — не допускающим возражения тоном разъяснил Орехов.
— Я ж ни от чего не отпираюсь! — продолжал бубнить Эдик, потирая ладонью небритую щеку.
— Я слушаю, — сухо, выжидательно обронил Орехов.
Капризно дернув углом рта, Эдик с видимой неохотой стал повторять свою одиссею, опуская при этом кое-какие подробности, и Орехов не прерывал его до того момента, когда они с Павлом упали в снег, и в руке у Эдика оказался раскрытый нож.
— В какой руке он у вас был? — спросил Владислав.
— В правой, — ответил Эдик.
— Вы не левша?
— Нет.
Владислав подал ему шариковую ручку:
— Покажите, как держали нож.
Эдик зажал ручку в кулаке шариком вниз:
— Вроде бы так.
— Теперь покажите, как наносили удар.
Эдик взмахнул рукой, чиркнул перед собою ручкой сверху вниз.
— В какой именно момент вы ударили Прохоренко ножом?
— Он лежал на мне и давил на шею и лицо, а я отталкивал его снизу руками. И коленом ему в живот упирался.
— И нож был у вас в руке все это время?
— Выходит, что так.
— А как вы сами-то думаете: вы могли с силой ударить его ножом в живот?
— Трудно сказать… Я тогда не помнил себя, а он еще вот так зажал мне рот и нос, — Эдик показал, как это делал Павел. — Может, я его и ударил…
— Покажите еще раз, как вы могли его правой рукой ударить слева. Ведь он, говорите, лежал на вас. Значит, если вы завели правую руку вот сюда, налево, она оказалась бы зажатой между вашими телами.
— Наверное, так…
— Каким же образом вы нанесли Прохоренко удар слева да еще и снизу вверх?
— Не помню.
— Но вы помните, как ударили Прохоренко ножом в область шеи?
— Помню, но очень смутно. Как во сне.
— Значит, отчетливо не помните?
— Нет.
— Почему же тогда вы берете на себя всю вину? Может, вы не наносили Прохоренко вообще никаких ударов ножом?
— А кто же тогда?.. — спросил Эдик, вопросительно-выжидательно глядя на следователя.