– Очень жарко, и в поезде не работал кондиционер. А ты?
– Отлично.
Она сообразила, что обычно мало интересовалась его делами, машинально спрашивала, что нового, уклончиво отвечала на расспросы. Это что, была простая вежливость?
Она спокойно следила глазами, как отец снял садовые перчатки и положил на стол. Его лицо, сточенное резцом времени, казалось, хранило отпечаток прожитых лет, как радостей, так и невзгод.
Он куда-то ушел и сразу вернулся, неся маленькую вазу с водой, и поставил в нее розы.
– Это очень тяжело – стареть? – осторожно спросила Алиса.
Он улыбнулся:
– Конечно, старость приносит невзгоды, но все же я чувствую себя куда счастливее, чем в двадцать лет.
Она нахмурила брови:
– Ты мне никогда не рассказывал, что в молодости тебе тяжело жилось.
– Ну, не особенно тяжело.
Алиса вгляделась в него:
– И ты сейчас счастливее, чем тогда? Правда?
– Совершенно точно.
– Но у тебя ведь ослабло зрение и слух… Ты все время говоришь, что память уже не та…
– Конечно.
– И постоянно ищешь слова…
– Да.
– Тебе приходится отдыхать после часа работы в саду.
– Ясное дело.
– Что даже шум тебя утомляет…
– Все так, но это не мешает мне быть счастливее, чем в двадцать лет.
Алиса глядела на него с изумлением.
– А как ты это объясняешь?
Он улыбнулся, пододвинул себе стул и положил на стол соломенную шляпу.
– Видишь ли, возраст позволил мне освободиться от моих химер, жить в настоящем мире. А реальная жизнь гораздо счастливей, чем воображаемая.
– От твоих химер?
– Они сами, одна за другой, исчезали с возрастом.
– Я не совсем понимаю…
Он глубоко вздохнул.