Возможно, Властелин ожидал от меня ответа на этот как бы не заданный, но на самом деле все же заданный вопрос. Я предпочел ответить в таком же неявном ключе: просто пожал плечами – пусть понимает, как хочет. Однако, не уверенный в том, что он сейчас способен логически мыслить (думаю, что нет), я на всякий случай добавил:
– Я подумаю.
Кажется, он даже немного опешил от моего нахальства. Чуть ли не полминуты понадобилось ему, чтобы переварить мою реплику. Потом он усмехнулся и сказал:
– Думайте. Я предоставляю вам возможности для этого.
– Я хорошо думаю только в привычной обстановке, – заявил я, стараясь поколебать его в принятом решении. Он кивнул.
– Вы и окажетесь в привычной для вас обстановке. Не станете же вы уверять меня, что никогда в жизни не сидели в тюрьме? Не надо, вам никто не поверит. Но неужели вы воображали, что после всего, что было здесь сказано, вы выйдете из моего кабинета иначе, как под стражей?
Сидеть в тюрьме мне до сих пор как–то не приходилось. Но я даже не заикнулся об этом – чтобы не разрушать возникший в его представлении мой целостный и колоритный образ.
Он нажал кнопку и вызвал стражу. Приперлись сразу пятеро громил. Вообще–то их было шестеро, но шестым был Рука – вахтенный телохранитель. Они остановились в моей окрестности, и каждый из пятерки, по–моему, сразу нарисовал на мне тот участок, которым намеревался всерьез заняться.
– Увести государственного преступника, – распорядился Властелин, – и держать его под замком. Не допускать общения ни с кем. Поняли? Ни с кем – включая даже самых высокопоставленных особ. Все – только с моего личного разрешения. Ясно?
Он тут же получил множество горячих заверений в полной ясности, причем этот негодяй Рука старался больше всех.
– Прикажете держать его в наручниках? – осведомился он.
Властелин поразмыслил:
– По–моему, этот не из таких. Грязную работу за него делают другие. Так что он не сбежит – если только кто–нибудь из вас не выломает для него решетку или не сломает замок.
Они переглянулись, как бы разбираясь – кто из них окажется виновным в таком нарушении всего на свете. Потом поняли, что это была шутка, и хором заржали, как табун на лужайке.
– Куда Вашему Всемогуществу угодно его запереть? – выскочил неугомонный вахтенный телохранитель. – Увезти в Централ? Или держать здесь, в Подвальных камерах?
– Мне нужно, чтобы он, когда потребуется, был доставлен ко мне быстро и без всякого риска. В городе у него наверняка есть сообщники.
Индеец сделал большие глаза, наверное, поражаясь тому, что у подобного типа могут оказаться еще и сообщники: выражение его физиономии свидетельствовало о том, что в глубине души он лучшего мнения об ассартском народе. Однако противоречить Властелину он, уважая субординацию, не стал.
– Ну, топай, ублюдок, – обратился он ко мне и даже сделал жест, показывавший, что телохранитель готов придать мне некое поступательное движение при помощи собственного колена.
Однако Властелин осадил его.
– Никаких грубостей, – сказал он.
Преступник или не преступник, но все же я был сановником, а они – всего лишь солдатней. В Ассарте всем полагалось то, что полагалось. Мне – вежливое обращение, если, конечно, я сам не дам повода для крутых мер.
– Прошу идти, – на этот раз Рука обратился ко мне вежливо и официально.
Даже не взглянув на него, я гордо поднял голову и прошествовал к выходу. Шестерка окружала меня, как наследники – больного дядюшку. В дверях я остановился – они чуть не налетели на меня, поскольку сзади у меня не установлены стоп–сигналы, – и, обернувшись, сказал хмуро глядевшему нам вслед Властелину:
– Думаю, Ваше Всемогущество, что понадоблюсь вам раньше, чем вы полагаете. И буду рад оказать серьезную услугу.
Я знал, что он меня не поймет. Сейчас – не поймет. Для этого у него не хватало опыта. Но похоже, что от этого дефицита он быстро избавится.
Война спешила родиться.
На Ассарте день ее появления на свет отмечался торжественно. Для этого с давних пор существовал праздник Последней Пуговицы. Правда, на сей раз его как–то заторопили и немного скомкали. Могло создаться впечатление, что война рождается несколько недоношенной. Но большинство людей не обращало внимания на такие мелочи, не позволяло себе сомневаться. Все знали: войне бы только родиться, а там – своевременные ли были роды, или преждевременные – ее выкормят, укрепят, позволят встать на ножки.
В этот день на площадь Ассарта уже с самого раннего утра со всех концов города стекались люди.
Движение транспорта разрешалось лишь до внутренней границы Первого городского цикла. Дальше шли пешком, богатые смешивались с бедными, здоровые – с больными, старики с молодыми, горожане с провинциалами. Никогда единство жителей Ассарта не ощущалось столь наглядно и убедительно, как сейчас.
Даже хмурый и озабоченный Изар не выдержал. Едва успев позавтракать, он переоделся в простое платье и больше часа провел среди людей, на ближайших улицах и площадях – как всегда в таких случаях, загримированный до неузнаваемости. Он хотел увидеть своими глазами и услышать своими ушами, как выглядят и что говорят люди.