— Это изнуряет. Здесь нужно не только веское боевое слово, но и душевное слово.
— Слушаюсь, товарищ майор.
«А девчонкам тут вообще нечего делать», — добавил он про себя.
— Да что ты все так официально?
Голос Мазаева стал непривычно мягким.
— Я же тебе не проработку делаю… Я же, Костя, отца твоего знал и мать… Евпраксию Ивановну. Чудесная женщина… может быть, даже жизнью ей обязан.
— Маме? — еще более удивился такому признанию лейтенант.
— Ну, это длинная история. В другой раз как-нибудь… А скажи, Костя, не помнишь, почему вы так внезапно уехали с Дальнего Востока? Я ведь искал вас.
— Н-не помню… Родители почему-то решили. Я ж мальчишкой был тогда, радовался только, что новые места увижу.
В смеркающемся небе внезапно появились разноцветные пучки ракет. Фашисты преследовали наш ястребок. Подбитый, горящий, он старался оттянуть подальше от аэродрома. От жара в кабине начали самопроизвольно взрываться сигнальные ракеты…
В брызгах гибельного предсмертного фейерверка кувыркалась машина.
— Автомат! Автомат мне! — с бешенством крикнул Мазаев.
— Да вы что! Своих заденете!
— Исполняйте, лейтенант!
Выбросилась с парашютом летчица. С фашистского «юнкерса» ее расстреливали пулеметными очередями. Ее парашют вспыхнул, превращаясь на ветру в пламенный цветок. Языки огня обвивали ее всю, то отрываясь, то жадно приникая к комбинезону, к шлему, к ногам…
«Лена! Лена!» — сквозь треск очередей расслышал Костя голос сержанта Кучумовой.
Воля рванула пистолет из кобуры, побежала, стреляя по «юнкерсу», потом бросилась к дому, где жили девушки.
Вдруг стало необыкновенно тихо. Только хлопала распахнутая Волей дверь.
Воля ворвалась в пустую комнату, лихорадочно схватила коробку с патронами, дрожа зарядила пистолет снова.
— Все, все! — повторяла она. — Больше не надо! Не хочу!
Глядя в одну точку остановившимися глазами, она взвела курок, подошла и заперла дверь комнаты.
Сразу же в дверь заколотили, дергая ее. Крючок сорвался.
— Сержант Кучумова! — захрипел не своим голосом Костя. — Я вас арестую!.. Трое суток!
Воля кинулась ему на грудь. Они долго стояли, обнявшись, пока дрожь не оставила ее.
— Костя, я стану сильной, — шептала она. — Клянусь, стану… Обещаю тебе.
Через два дня на ее глазах, когда она возилась со шлангом бензозаправщика, еще один подбитый самолет с трудом приземлился на аэродроме. К машине побежали политрук Мазаев и комсорг Осколов.
Ядовитая черная волна взрыва яростно взвилась на их пути…
Останков не нашли никаких. Так что и хоронить было нечего…
…Военные девочки — незамужние вдовушки — неоплаканные судебки! С кем разделите, кому изольете то, что видели, что пережили? Мамам? Они вздохнут осторожно и скажут: «Позабудь. Ты молодая», потому что они хотят дочерям счастья. Нельзя стать счастливой, если не забыть это… Отцам своих детей? Но зачем им, любящим, знать об этом? Ведь они тоже хотят счастья!
…Ходите по воду — там над синими реками печаль. Щурьте глаза в полях — там тропинки пусты… Приходите в рощи — там в листве ветер и солнце играет. Не ищите нигде того, что разнесло, растворило в черном дыме взрыва. Было чистое дыхание, хотя курили махорку, была робость, хотя были отважны, была любовь посреди смертей, а стала только память, память, память…