— Иди, — напряженно сказал Глорфиндейл Трандуилу на синдарине. -Иди. Попробуй разделить с ней… послушать с ней. Что с того, что гномы смотрят? Иди.
— Сомневаюсь, что это необходимо, — на том же наречии чуть лениво, надменно сказал Трандуил, убирая улыбку. — Дева пьяна… и воспользовалась балаганным колдовством Митрандира. Что я услышу там? К чему паясничать? Ее одной более чем достаточно, чтобы развеселить королей.
Глорфиндейл повернулся медленно -и его лицо было таким, словно его ожгло драконьим огнем.
— Что?.. Паясничать?..- выдохнул он.
— О. Я сомневаюсь…
— Ты сомневаешься, Трандуил Ороферион? — Глорфиндейл сделался неожиданно яростным, зажегся пламенем, а его низкий, тяжелый для утонченного тела голос загремел перепевами молотов, перебивая музыку, -ты мнишь себя королем, поставленным особняком, в выси над всеми иными, неприкасаемым и прекрасным, скорбным потерей супруги?
— Лорд! — Трандуил вспыхнул мгновенно, как вспыхивает белоснежная молния в грозу, и его голос также прокатился рокотом, врастая в ударные. — Осторожнее! Еще слово — и я обнажу клинки!
— А видишь ли ты в ее паясничании множество отражений Арды, вплетенных друг в друга? Или ты видишь только смертную, маленькую женщину, которая прошла через запредельные дали? Что ты видишь, сын Орофера?
— Какие отражения Арды? — выкрикнул Трандуил. — Мне показалось… нет, я уверен, что там, где я был, это и была Арда, но такова, словно для нее айнур пели и дважды, и трижды, и каждый раз в песни врывались новые искажающие силы!.. А о чем ты говоришь, витязь?!.
-Ты не понимаешь! — Глорфиндейл пылал, и по его волосам несся поток сумасшедших отблесков факелов. — Арда! Там вправду была та же Арда, как и эта! Создавая Арду, Эру создал ее не единой, а словно вложенной друг в друга, многочленной и сложной, как его сознание -и эти отпечатки первородного замысла живут единовременно! Даже валар и майар, даже они, айнур, не были способны понять этой усложненности, этой целостности, путаясь в деталях, отвлекаясь на детали! Вокруг нас десятки, если не сотни миров, как слои полотна, окутывающие сущность самого Творца, а мы заперты тут, на единственном слое, как любимые и старшие, но замершие в неподвижности и в бессмысленном почтении дети! Она —тому доказательство, она -и случайная мощь Белого совета, пробившая тонкую пелену мира! Послушай, какой поток, какая сила! У меня голову кружит от того, что через нее я могу прикоснуться к замыслам самого Илуватара… наконец-то прикоснуться… чего я так ждал долгие тысячелетия, и вот! Чаял осознать! Пытался услышать отзвуки! И вот! Встают на место недостающие капли мозаики мира, недостающие ноты! Она -и возродились драконы, она -и четыре народа сидят за одним столом, и вокруг нее собираются короли, ранее лишь обнажавшие друг против друга мечи, и делаются иными судьбы, и свершаются невозможные союзы, она — и все меняется! Словно открылось окно, и всех вас, всех нас ошеломил поток свежего ветра! Ты не видишь, Трандуил? Это же законы другого мира! Не ее волей, но через нее! Ты не рад разделить… принять… такое?!. Ты готов мертвой хваткой держаться за прошлое? Ты сомневаешься? Даже, когда слышишь и сам был свидетелем?..
— Глорфиндейл! Ты не можешь верить в то, что говоришь! Произошедшее со мной было невероятным… и я потрясен… но считать ее посланницей Илуватара? Ее, которую бросало тут по воле Саурона, презренного Гортхаура, словно щепу, ее, чья маленькая человеческая жизнь избита маленькими глупыми человеческими бедами!..
— Но я верю, Ороферион, — Глорфиндейл шагнул — близко, так, чтобы Трандуил видел его расширенные зрачки, — я уверен, я видел, я знаю наверняка. Загляни, если не побоишься, маг Лихолесья, и почувствуй, как далек был ее путь, и как страшны черные путы… Я хранил бы деву, не отступая ни шагу, и слушал бы каждый звук музыки иного замысла Эру — потому что только по нотам можно понять единое целое, постичь предназначение. Но тебе не интересно, Трандуил? Ты смотришь и видишь женщину, которая покинет чертоги Средиземья, и удалится в неизвестный тебе мир, когда придет ее время, повинуясь ее смертной доле… Но Трандуил! Ты же знаешь теперь, куда удаляются люди! Ты же видел кроху их бесконечного пути по отражениям Арды, по изгибам замысла Илуватара! Неужели ты не понял? Их путь — воистину вечен! Померкнув здесь, эти зыбкие фэа возгораются в иной мелодии, на иной складке Арды, не медля ни мига! Они —странники по нашим излюбленным звездам, Трандуил! Мы —заканчиваемся здесь! Вольно же нам кричать о нашей перворожденности и бессмертии, когда мы всего лишь немного осветили им начало пути!
— Гномы в шутку называли ее майа… — прошептал Трандуил, чуть бледнея.
— Но она и есть майа, майа — вестница нового понимания мира! -оскалившись, проревел Глорфиндейл. — Так ли важно, что эта нота, эта искра самого Эру упала в смертное тело? В ранимое, смертное, в женское тело? Так ли важно, что эту искру раздувал для Средиземья Темнейший, Аннатар Аулендил, потратив на ее опеку и взращивание годы и годы в невообразимом запределье, в скрытых от нас, слепцов, аккордах песни айнур?..
— Глорфиндейл!..
Златой витязь шагнул — и оказался вплотную с Трандуилом, выдыхая почти уста в уста.
— Сколько лет ты укрывался в сумерках своей скорби и величественной отстраненности, ты, прекраснейший из ныне живущих эльфийских властителей? Сколько сотен лет ты жил, не ощущая никого равным себе, не принимая советов и любви, заботясь лишь об Эрин Гален, который уже веками пожираем мраком и уступает натиску извне? Сколько лет ты не ощущал никого сильнее себя, юный Ороферион? Напомнить тебе о силе?.. Или тебе напомнили о ней до меня — сбросив на ладонь уголек настоящей жизни?..
Трандуил замер.
— Что, — витязь отступил, и заговорил громко, холодно и язвительно, без труда перебивая рокот золотого зала, — вы привыкли к мысли о том, что она чужая, и перестали видеть за ее тонкими плечами бОльшее? Чужая, и что — из тех русичей, которые тут никогда не пойдут войной, и на которых пойти нельзя. Не участвует ее народ в наших здешних темных и светлых битвах, не знают о нем эльфы. И все. Кто остановился и вгляделся? Кто позволил себе пройти мысленно дальше? Почувствовать больше? Только лишь я, и оттого ли, что лишь я вернулся из чертогов Мандоса, вернулся сюда по воле собственного выбора, так как и там не обрел ответов и покоя! Там благочинно и радостно, там встречаются расставшиеся, гаснут распри, но там тупик мира, созданный для нас, по нашей мерке, из которого не выйти… Но ты же чувствовал, Трандуил Ороферион, чувствовал — с первого мига, как оказался позади нее на лошади! Твоя вещая сила, твоя магия… ты чувствовал… и упустил, отдав искру истинного света сомнениям, прошлому и гордыне!
— Лорд!
Глорфиндейл махнул рукой. Резко отвернулся от Трандуила — тонкий темный силуэт, потертая замша, плащ сверкающих волос до бедер.
— Я… не позволял себе смотреть на нее так… — трудно выговорил Трандуил.
— Я понял. — Тон низкого, рокочущего голоса упал почти до шепота, вместе с последними перекатами музыки. — Это неважно. Она сильная, и не будет одна, хотя и может; но она отыщет поддержку. Ее оберегут. Ее уже оберегают, а ты… — Глорфиндейл уходил, уходил, мерцая золотым каскадом волос, терялся в тени колонн, в отсветах такого же златого пола.
***
— Они ссорились? — спросил шепотом Фили.
— Кто их разберет, благородных эльфов, — вполголоса ответил Торин.
— Они спорили об устройстве мира, — сказал Тенгель. — Я говорю на синдарине с детства, но слышал не все. Ольвин балрогов шум мешал.
— Об устройстве мира — и так раскалились?
Трандуил развернулся и молча уходил обратно в каминный зал, лишь взлетели полы длинного кафтана.
Глорфиндейл же, узкий, как кинжал, встряхнув золотыми волосами, удалялся куда-то вглубь Эребора, ничуть не чураясь подземелий, камней и Горы над головой.