– Пусть так, – не без гордости признала красавица. – Главное, что я заметна. Мое исчезновение вызовет бурю толков. Нужно обставить его как побег. Причем побег, объяснимый для публики. Что надежнее скроет истину, чем роман?
Полковник должен был согласиться. Люди все привыкли валить на плечи Амура.
– Вы потрудились в Париже над своей репутацией. Не будет ничего удивительного, если актриса обратит внимание на адъютанта русского царя. Ведь вы все богачи?
Бенкендорф вынужден был подтвердить вовсе не очевидное предположение. Зачем разочаровывать даму?
– С вами показывались самые знаменитые красавицы. – Жорж ободряюще улыбнулась. – Теперь мы должны афишировать свой роман. Гулять в открытой коляске по Булонскому лесу, ездить в Версаль. Не удивляйтесь, если мне вздумается на людях закатить сцену ревности. Или в скрытой форме отчитать вас с подмостков за неверность.
Шурка хлопал глазами.
– Ведите себя естественно. Как повел бы уличенный в измене любовник. У меня бывают истерики. Показать?
Бенкендорф заверил, что полностью полагается на ее мастерство. Его мучил только один вопрос: почему не соединить приятное с полезным? Не зря же он старался!
– Да, и, кстати, познакомьтесь с моими родными. С матерью, с теткой…
«Это еще зачем?»
– Демонстрируйте самые серьезные намерения. Публике должно казаться, что меня сманили призраком замужества.
Ушат холодной воды был вылит Александру Христофоровичу на голову, и Жоржина с удовольствием наблюдала, как меняется его лицо.
– Так часто бывает с актрисами, – продолжала она. – Мы ведь никто. И ради титула покидаем сцену. Графиня Бенкендорф – звучит недурно. Но Жорж-Бенкендорф как сценический псевдоним – еще лучше.
– Мадемуазель, у меня тоже есть родные, – строго произнес полковник.
Своим предположением Жоржина сразу привела его в чувства.
– Я недостаточно хороша для вас?
– Смотря в чем.
Его откровенность не делала чести обоим. Тем не менее они остались довольны переговорами.
С этого дня Висконти отошла на второй план, тем более что из Вены приехал Бертье. А театральный роман с Жоржиной взял быстрый старт и приобрел такой нешуточный накал, что полковник сам диву давался, как еще жив.
– Мне нужен отпуск, – наконец, взмолился он.
Толстой смотрел на адъютанта не без жалости. Эк его измочалили! Сам посол тянул романтические встречи с Рекамье, как вливают коньяк в чай – по ложечке. Возраст, знаете ли. И прочие хвори. А вот Шурка попался. У нас говорят, как кур в ощип.
– Я направил прошение на имя государя, чтобы мадемуазель Жорж приняли служить в придворный театр. Пока ответ идет…
– Не волнуйтесь, батюшка. Как раз приспело дело ехать в Италию. По мирному договору наши должны сдать эскадру, блокированную в Триесте, французам. Офицеры рвут и мечут. Греки проклинают день, когда с нами связались… Все скверно, – Толстой поморщился. – Так уж вы постарайтесь, чтобы эти корабли достались Бонапарту, как бы это сказать, не в лучшей боевой готовности…
Бенкендорф постарался. Он проехал Вену, Венецию, Рим. Встречался с морскими офицерами из команды адмирала Сенявина. Все кричали, негодовали, готовы были душить французов голыми руками. Из спокойного, полного любви Парижа полковник снова окунулся в жерло вулкана.
– У меня брат все еще в плену! – доказывал какой-то мичман. – А я буду отдавать корабль! Да подавись они!
– Мы должны стрелять в англичан, наших настоящих союзников? А французы могут в сторонке хихикать!
– Да мы пробьем дно, да и пойдем себе!
Александр Христофорович не возражал. Напротив, всем сердцем сочувствовал дерзкому плану моряков. Те сняли с кораблей и сожгли всю оснастку. Продырявили паруса. Укатили пушки. И сами ушли из Триеста пешком. Знай наших!
Одно было дурно – мы присоединились к континентальной блокаде Британии и теперь не продавали на остров ни хлеб, ни чугун, ни парусину, ни лес. Домотканый холст, который с охотой покупали тамошние бедняки, красили его и кроили по-своему, – и тот остался лежать у баб под спудом. Ходили ли англичане голыми, Бенкендорф не знал. Но наши точно недосчитались копейки. И было уже ясно, что эта копейка рано или поздно встанет Бонапарту поперек горла.
После страшных итальянских снов Александр Христофорович вернулся в Париж, не взбодрившимся, как ожидалось, а еще более подавленным. Что он тут делает? Зачем государю тайная, неконтролируемая связь с Наполеоном? Он боится англичан? Он боится русских? Он боится французов?