Насладившись воспоминанием о былой славе, Висконти вдруг почувствовала, что нуждается в утолении материнских чувств.
– Тебя с ней познакомить?
– Ты можешь?
– Ха! – графиня купалась в его недоверчивом восторге. – Позвать сюда или пройдем за кулисы?
– За кулисы. Если это…
– Прилично? Конечно, нет. Но с каких пор тебя беспокоят приличия?
Они отправились в гримерку. Из мира фальшивого богатства, где все золото – сусальное, полковник попал в непритязательную и даже пыльную реальность. Из зала кажется, что мир за кулисами огромен. И, когда выясняется, что расписные холсты декораций огораживают какие-то закутки, из которых выход на сквозную, холодную от ветра лестницу, испытываешь разочарование. Ты обманут. Но не бесповоротно. Потому что продолжаешь не верить: там где-то есть глубина, пусть не для всех, но для тебя точно. И однажды она откроется.
Ему глубина открылась в тесной комнате, где было больше заштопанного тюля, чем цветов. И хотя ведра с букетами стояли уже на ступенях, запруживая подход к двери, даже они не скрывали более чем скромного убранства гримерки. Графиня Висконти ловко скользила между ними, подобрав юбки и твердо ставя ножку на освободившийся пятачок. Ее привычное поведение за кулисами лучше всяких слов свидетельствовало, что в прошлом она – настоящая актриса.
– Дорогая! – дамы чмокнули душистый воздух возле щек друг друга. – Вы были великолепны! Мне пришла в голову Клеопатра. Вы знаете, что император пригласил Гёте в Париж? Надо заставить его написать что-нибудь для вас. Какая смерть! Какое мужество!
– Все говорят, – отозвалась Жоржина, буквально проглотив черными, густо подведенными жженой пробкой глазами спутника графини. – Но придется ждать, пока пьеса будет готова. А сейчас нужно что-то новое. Репертуар устарел. Скоро публика нас бросит…
– О, никогда, – полковник, до сих пор в нерешительности мявшийся у дверей, подал голос. – Вообразить нельзя, чтобы ваши живые картины оставили кого-то равнодушным.
– Кстати, познакомьтесь, мой протеже, – пропела Джузепина. – Русский из посольства. Представь, какая редкость!
Бенкендорфа вовсе не покоробило, что им хвастались, как диковинной птицей додо. За тем он и приехал. Однако хотелось чуточку внимания к нему самому, а не к экзотике его страны.
– Мы знакомы, – задумчиво отозвалась Жорж. – Но плохо. После Фонтенбло вы совсем меня оставили!
Он? Оставил?
– Тем более у него есть шанс исправиться! – Джузепина не хотела затруднений, ненавидела неловкости и избегала взаимных претензий, свидетельницей которых могла оказаться. – Я хотела бы оставить вас наедине. Вижу, вам есть что сказать друг другу.
Блистательная женщина! Никому из парижанок Бенкендорф не был так обязан, как ей.
Однако остаться с Жоржиной вдвоем – немалое испытание. Он и так едва мямлит.
– Господин полковник, – голос актрисы прозвучал буднично. – Я рада, что вы наконец решились на прямой разговор. Не обсудив деталей, мы вряд ли сможем действовать. Я обману надежды своего императора. А вы – своего.
Такой оборот беседы его устраивал, потому что донельзя упрощал предмет. Однако Бенкендорф испытал мгновенное разочарование. Неужели это все? Они только…
– Садитесь, – Жоржина ласково потянула полковника за руку. Кажется, она поняла, что совсем уж без кокетства не обойтись. – Итак, мое искусство кажется вам интересным?
Что он мямлил? Мгновенно оглупев до неприличия и с трудом подбирая самые простые слова, забывая значение терминов и поминутно повторяя: «Простите мое незнание французского!» А какой язык он тогда знал?
Собеседница смотрела на него с жалостью. И такого тугодума прислали с миссией? Или русские – нация тупиц? Или несчастный правда влюблен?
Тогда есть только один способ его разговорить. Но отдаваться прямо в гримерке актриса не хотела. В дверь поминутно стучали. По ногам веяло холодом. «Нет, не сейчас, – решила Жорж. – Если он был любовником Висконти и та, судя по всему, довольна, то мне бояться нечего».
– Послушайте меня, – она вцепилась в руку полковника и с силой тряхнула ее. – Мой государь приказал мне поддерживать связь между ним и вашим государем, действуя как бы ненароком, невзначай. Частным образом. Но для этого я должна попасть в Россию. Перебраться на вашу сцену. Выступать при вашем дворе, как делаю здесь – в Сен-Клу или Фонтенбло.
Бенкендорф усилием воли оторвал взгляд от смелого выреза ее платья. Ему стоило большого труда сжать сердце в кулак и сосредоточиться на смысле произносимых Жоржиной слов. Слышать, а не только слушать ее голос. Кстати, достаточно хриплый и грудной, когда актриса говорила не на сцене.
– Я не знаю, почему была избрана для этой миссии, – продолжала собеседница. – Но там, наверху, головы получше моей. Я всем обязана его величеству и с радостью пожертвую своим благополучием по одному знаку его руки…
«Какое, наверное, счастье вызывать такую преданность!»
– Но на моем пути есть препятствия, – Жорж понизила голос и приблизила свое лицо к лицу полковника. Ноздри ее тонко очерченного носа затрепетали. В груди послышалось тихое рокотание, точно там наступал и откатывался морской прибой. – Ведь я актриса. Очень знаменитая…
– Великая, – выдохнул Александр Христофорович.