Полковник не сказал бы, что только к вождю. На балу в Фонтенбло он пригласил красавицу на танец, чтобы она имела случай поблагодарить его за спасение во время пожара. Но вместо этого услышал каскад похвал французскому императору, его двору, взлету наук и искусств в обновленной Франции. Единственное, что решительно не устраивало Яну, – француженки. Особенно те дамы, которые имели счастье обратить на себя внимание Наполеона. И первая – Жозефина.
– Я побывала в Мальмезоне, – победно сообщила маленькая принцесса. – Какое убожество. Какое уродство! Все кроме спальни Бонапарта. Вообразите, ложе в античном вкусе. На ступенях под ним огромная тигровая шкура… А в качестве балдахина трофейные знамена…
Шурка поперхнулся.
– Это напоминает плащ Марса из содранной человеческой кожи.
– Он и есть Марс. Оживший Марс!
Полковник понял, что его бывшая любовница хочет, чтобы ее растерзали на тигровой шкуре.
Как назло, Бонапарт выделял Анну, подчеркивая расположение к полякам. Приглашал на обеды в Фонтенбло, шутил. При дворе уже передавали их разговор:
– Что вам привезти из Индии, сударыня?
– Лучше из Петербурга или Москвы.
– Я не отрицаю, что по дороге мы пройдем и через эти города…
Бенкендорф сумел отомстить графине за болезненный намек.
Незадолго до отъезда Александр Христофорович получил приглашение от маршала Нея. Причем не к себе, а в загородный дом Даву, находившийся на дороге в Савиньи. Поскольку это была дача, то полковник и не предвидел особого блеска. Оба героя обзавелись женами, хорошо воспитанными на старый манер, и под их присмотром старались не сморкаться под ноги.
Не желая оказаться без пары, Бенкендорф написал записку графине Потоцкой – верх учтивости, никаких намеков – и напомнил, что она еще не отдала визит вежливости чете Даву, которая в бытность маршала наместником Варшавы, по рассказам, радушно принимала ее у себя.
Маленькая принцесса вняла голосу приличий и согласилась ехать в Савиньи одновременно с русским визитером. Их кареты поровнялись на одной из солнечных аллей Булонского леса. Вокруг сновали экипажи с разодетыми, как райские птички, дамами. На траве мужчины играли в мяч или раскладывали скатерти и целыми семействами устраивали пикники.
Желание старого друга пересесть в ее карету шокировало графиню. А попытка напомнить жаркие деньки встретила самый резкий отпор. Причем искренний. В этом полковник разбирался. Иной раз дама только желает раззадорить кавалера. Но на лице у Яны было написано: прошлое в прошлом. Оставалось только сыпать проклятиями на голову ничего не подозревавшего де Флао. Именно ему она хранила верность.
«Это я открыл тебя миру!» – Бенкендорфу хотелось накричать на нее, натопать ногами, надавать пощечин. Но, испросив прощения за бестактность, полковник покорно удалился в свою карету. «Спрашивается, где был этот де Флао, когда случился пожар?»
Часа полтора они тряслись по живописной дороге, обрамленной тополями. Им попадались группы крестьян, кативших повозки, и телеги, груженные зеленью. Непривыкший уступать кучер Потоцкой кричал и щелкал бичом. Но его не пропускали, ругались в ответ и запруживали колею. Французы отвыкли снимать шапки перед знатью.
В полдень спутники были у ворот Савиньи. Замок имел запущенный вид. Ров заглох травой. Мост врос в землю, ворота не закрывались.
Графиня послала лакея с карточкой. Бенкендорфа ждали, и он мог приказать править прямо во двор, но решил разделить ожидание с Яной. Она была особенно великолепна в этот день. Фиолетовое платье и такие же туфли. Шляпка с гроздью сирени. Лиловая шаль. Можно было усомниться, подходит ли костюм для деревни, но не подвергнуть критике сам выбор.
Управляющего искали долго. Что вызвало неудовольствие графини. Наконец, он прибежал, запыхавшись и отряхивая руки. Извинениям не было конца. Оказывается, все слуги в саду ровняют с маршалом дорожки. Никого не доискаться.
Это простодушие вызвало у Яны обезьянью гримаску. Она не привыкла, чтобы замок таких размеров обслуживало меньше трех сотен челяди. Но у Даву оказалось человек двадцать, все бывшие солдаты, уволенные по ранениям и пригретые здесь. Ведь больше-то им идти некуда.
Гостей проводили в светлый холл, только что выбеленный и лишенный мебели кроме пары запачканных известкой стульев. Через несколько минут вышла герцогиня – худощавая дама с длинным лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не застывшее на нем выражение напряженного внимания. Точно она следила за ребенком, который таскает со стола сласти до обеда. Маршальша все еще что-то застегивала и закалывала в своем туалете. Было видно: она надела его только для гостей.
– Надеюсь, вы извините нас. Деревня есть деревня. Зато свежий воздух. И еда вся такая настоящая!
Госпожа Даву повела вновь прибывших в гостиную – комнату, где имелось чуть больше мебели и можно было присесть. Под ногами шуршали то опилки, то стружка.
– Здесь мы вставляем окна, – герцогиня вертела головой вправо и влево. – Тут будет комната для детей. Неправда ли, хороший выбор? Не на сквозняке и камин большой.
Бенкендорф заверил: то, что надо. Уж он в детях понимает! И мадам Даву прониклась к нему симпатией. На ее загорелом лице играла рассеянная извиняющаяся улыбка, словно говорила: да вы не стесняйтесь, что с нас взять?
Бонапарт женил маршала на даме, чтобы привить манеры. А выходило, тот склонил супругу в свою веру. Он сам появился минут через десять в сюртуке и большущем фартуке. Его лицо было забрызгано побелкой, и герцог на ходу пытался привести себя в порядок, плюя на платок и вытирая лысину.
Этого Яна выдержать не могла.
– Дорогая моя пани, счастлив видеть! – Даву хотел протянуть ей руку, но под неодобрительным взглядом жены опомнился и не слишком ловко поцеловал пальцы маленькой принцессы. – Хорошо, что вы к нам вырвались. Будет обед. Все свое. Вы оцените. А пока Неи не прибыли, прошу в сад.
Но чета Неев уже выгружалась во дворе из кареты. По настоянию жены Мишель надел форму и крайне в ней страдал.