Осень 1820 года. Петербург.
Дел было невпроворот, и все шли через пень-колоду. Домой Бенкендорф приходил поздно, злой, наскоро ел и валился спать. Голова, как граната, рвалась на части.
С Петроханом Шурка еще кое-как сладил. Его псы порычали на новичка, но были удержаны могучей дланью Волконского. Во-первых, не с руки ссориться с государевым назначенцем. А во-вторых, жена Петрохана Софи – родная сестра Сержа и любит непутевого братца без памяти. Стало быть, и другой человек, разглядевший в Бюхне золото, казался ей мил и приятен. А потому до поры до времени Александра Христофоровича не стала кусать хотя бы одна партия.
Но вот с выкормышами Аракчеева генерал не знал, как сладить. Те представлялись совсем чужими. Каких-то подлых понятий. И что особенно обидно – многие немцы. Хотя бы Шварц. Скотина! Где понабрался? Из какой задницы вылез? Да полно, воевал ли? Или торчал под рукой у Силы Андреевича? Груши околачивал?
Нельзя бить награжденных за храбрость солдат. Нельзя обворовывать их на зимней одежде. Нельзя говорить офицерам «ты». Нельзя орать на верхние чины перед нижними. И, наконец, нельзя сморкаться себе под ноги. Последнее почему-то особенно оскорбило полковых юнцов, сразу изобличив командира как человека не их круга.
– Нет начальства аще от Бога. – Александр Христофорович не знал, что когда-нибудь скажет эти слова.
Узнав частным образом, что офицеры батальонов, составлявших Семеновский полк, решили сами изъяснить Шварцу всю неприличность его поведения, Бенкендорф внезапно явился на квартиру Никиты Муравьева[67], где происходило тайное собрание, и поверг гостей в ужас.
– Вы имеете право только обжаловать приказ по исполнении, – внушал им Шурка. Сколько раз он сам ныл по поводу этой статьи. Однако… – Таков порядок. При чем каждый должен делать это самостоятельно. А не кучей. В противном случае ваши действия будут квалифицированы как скоп.
– Какой скоп? – возмутился было хозяин дома, но его заткнули. Негоже дерзить генералу.
– Вы тут скопились и сочиняете совместную жалобу, – терпеливо разъяснил Бенкендорф. – А это запрещено. Постарайтесь понять…
Конечно, его не поняли. Но оценили попытку спасти их горячие головы. И наговорили массу гадостей о Шварце.
– Действовать по закону можно только так, – настаивал генерал. – Я напишу докладные записки командиру Гвардейского корпуса и одновременно начальнику Главного штаба. А они уже обязаны доложить государю. Иначе произойдет нарушение субординации. И ваши сетования превратятся в донос. Этого вы хотите?
Нет, доносить никто не хотел. Все жаждали только справедливости.
– Но мы должны как-то сообщить полковому командиру о своем возмущении…
– Если это сделают офицеры дивизий, получится, что вы отказываете в повиновении вышестоящему. Это бунт.
Слово возымело действие. Молодые люди к мятежу были пока не готовы. Некоторые расстроились, другие махали руками: знаем мы ваши уговоры. Но часть продолжала слушать.
– Думаете, Шварц или его высокий покровитель, – имя Аракчеева, конечно, не произносилось, – не воспользуется подобным поводом, чтобы вышибить вас из гвардии? Дальние гарнизоны по вам плачут?
В провинцию никто не рвался.
– Я имею право от себя поговорить с вашим полковником. Сделать ему внушение, – заверил Александр Христофорович. Ему стало даже жалко этих честных, ничего дурного не желавших мальчишек. Некоторые, правда, выглядывали из углов заводилами. Но an mass просто обиженные дети. Сам ли он таким не был?
– Но вы гарантируете?
Ничего он гарантировать не мог. На смену людям честным, хоть и беспечным, шли внахлест два потока. Одни – сопляки и разгильдяи, начитавшиеся французских бредней. Вторые – служаки без мысли в глазах и без трепета в сердце. Их штамповали в поселениях. Где школили, но не холили. И выбрасывали изобиженного, сломанного человека в полки, чтобы он сам обижал и ломал вокруг себя все, еще не укрепившееся и поддающееся ломке.
После утреннего развода Бенкендорф специально задержал полковника на плацу. Сделал так, чтобы марширующий мимо полк видел: начальник штаба держит слово. Шварц смотрел на генерала и едва приметно усмехался. Так дерзок бывает только человек, ощущающий за собой силу. Шурка взбесился, но, не показав виду, спокойной скороговоркой изложил собеседнику, чем недовольны его подчиненные. И на что, в сущности, вознегодует император, если дело пойдет на высочайшее имя.
Полковник насупился. Как всякий, получивший нагоняй, он был абсолютно уверен, что правда на его стороне.
– Это они поручили фам скасать?
От такой наглости свернуло бы на сторону не одну генеральскую челюсть. Немецкий акцент собеседника еще больше распалил Бенкендорфа.
– Вы забываетесь, господин полковник! Нижние чины ничего не могут мне поручить. Но я знаком с их требованиями и считаю последние не переходящими рамок закона.
Ему хотелось сказать, что он буквально вчера спас задницу Шварца, отговорив подчиненных от формального неповиновения.
– Што есть рамхи сакона? – философски изрек полковник. – Ф Россия? Сегодня один укас, зафтра второй. Устаф фскоре ушестошат. Крихунов отпрафят в Сибир. А зольдат фсе терпит. Это есть принцип страны.
Вот удушил бы! При горячем темпераменте, помноженном на любовь к порядку, Бенкендорфу было трудно не залепить полковнику пощечину. Но он сдержался. Побелел, как известка, и бросил:
– Вы не знаете страны. Вы не знаете народа. Они терпят, а потом… Лучше бы уж приносили формальные жалобы.
[67] Муравьев Никита Михайлович (1795–1843), декабрист, участник Заграничного похода русской армии, один из основателей «Союза спасения» и «Союза благоденствия». Позднее – член верховной думы Северного общества, автор конституции.