– Сколько вы привели? Разве это обеспечит нашу независимость?
Патетический момент. Шурка шагнул к окну. При кликах восторга и трепете развернутых знамен улица текла, как река, вышедшая из берегов.
– Вот опора вашей независимости. Если, чтобы разбудить этих людей, понадобились русские, скажите, что нас шесть тысяч, вместо шести сотен.
На лице нотабля обнаружилась паника.
– Вы немедленно подтвердите воззвание, которое я составил. И будете соглашаться, что бы я ни сообщил народу. Толпой надо управлять. Это какой-то Париж при взятии Бастилии!
Бенкендорф понял, что оранжисты страшно боятся не французов, а собственных граждан.
– Едемте на площадь, – сказал он, почти силой беря Ван Хохендорпа за руку. – Вы должны оманифестовать независимость.
– Это моя мечта, – обреченно произнес старый нотабль.
Дворцовая площадь была запружена. Все кричали и махали, кто руками, кто шапками, кто цветами, выдернутыми из собственных горшков. Генерал поклялся бы, что видел даже герань. Он расставил у дворца горсть своих людей, изобразивших караулы.
В десять часов утра, поднявшись на серовато-рыжие ступени и потирая круглую, как арбуз, лысину, Ван Хохендорп не прочел, а прокричал над толпой «Декларацию независимости»:
– «Мы, народ Голландии, объявляем о восстановлении своего государства!»
Что ту началось! У Шурки заложило уши. Сначала взрыв восторга, а потом люди нестройно затянули только утром разошедшиеся куплеты:
Нескладно, конечно. Но от души. Орали кто во что горазд.
Члены прежнего правительства, спешно похватанные оранжистами по домам, были приведены чуть не под конвоем во дворец. От них требовали начать заседания немедленно. Главари новых патриотов шли первыми. За ними очень торжественный и потрясенный всем просходящим Шурка. В Манифесте ему действительно приписали шесть тысяч пехоты и кавалерии. С ума сойти! Он в жизни не командовал таким контингентом. Никто – ни французы, ни вчерашние «батавцы» – не могли даже вообразить, что русские отважились на их освобождение казачьим разъездом – иного слова не подберешь.
«За кого они меня принимают?» – стучало в голове у Александра Христофоровича. Он ругал себя последними словами за ту легкость, с которой уступил соблазну – только помани, и вот уже подчиненность забыта, долг пущен по борту пиратской лодки, и знамя с надписью «Самостоятельное плавание» плещет на ветру. Вот он весь, как на ладони. Успеть выделиться!
Что теперь? Его считают не тем, кто он есть на самом деле. Нужно играть. Обманывать. Какова будет судьба всех этих людей? Которые сегодня так рады, так горды обретенной свободой? Бенкендорфу стало не по себе. Словно кто-то опустил рака за шиворот, и тот ну перебирать мокрыми клешнями по спине.
Дворец выглядел почти провинциально. Как многие резиденции наперсточных европейских владык. Генерал прошествовал на второй этаж по лестнице, расписанной под мрамор. На стенах рисунок еще вводил в заблуждение, а на ступенях был вытерт ногами и благоразумно прикрыт ковром, впрочем, тоже вытертым.
Правительство собралось в квадратном зале с верхней деревянной галереей, откуда еще не убрали французские знамена. Некоторые из почтенных министров были в колпаках. Другие успели натянуть мундиры – как назло, неприятельские – на ночное белье и чувствовали себя стесненно.
– У нас к вам, господин генерал, несколько вопросов, – торжественно начал Ван Хохендорп. – И прошу отвечать со всей возможной искренностью.
«Ну, конечно!»
– Какими силами вы собираетесь обеспечить нашу независимость?
Души, такие же как дворцы, очень бережливые. Расчетливые.
– Каковы желания вашего государя относительно судьбы Голландии? И что вы намерены предпринять дальше?
Кабы он знал! Бенкендорф глубоко вздохнул и начал по-немецки. Здесь все понимали.
– Для обеспечения вашей безопасности служит мой корпус…
Корпус? Ого!
– …и войска генерала фон Бюлова, которые в настоящий момент идут следом. Англичане высаживают десант, но не со своего берега, а движущийся из Испании.
Последняя новость возбудила толки. Десанта ждали. С первого дня оккупации. Ему были бы рады, если бы не переели обещаний.
– Могу сообщить, что десантирующимися войсками назначен командовать генерал Грехем.
Имя громкое. Второй человек после Веллингтона.