– Я буду знать, кого благодарить, – прорычал Александр Иванович.
– Как она его терпит? – спросил Шурка на обратном пути домой.
– Она не терпит, – устало отозвалась жена.
18 октября 1820 года. Петербург.
Александр Христофорович стоял перед дверью, из-за которой слышался глухой, хриплый рокот солдатских голосов, и понимал, что его подставили.
Все вышестоящее руководство – командир Гвардейского корпуса, начальник Главного штаба, его дежурный генерал – как по мановению волшебной палочки, исчезло. Никого нет в городе, свободный день, кто на островах, кто по ближним к столице дачам. Ищи-свищи.
Но ведь и возмущению пошли вторые сутки[68]. Могли бы поспешить, хоть откликнуться. Ведь Бенкендорф посылал курьеров.
Ни звука. Точно так и надо. Разве сам не справится?
Ах, да! Великий князь Михаил Павлович – бригадный командир семеновцев. Единственный из августейшего семейства, кто теперь в Петербурге. Государь на конгрессе монархов. Никс с женой в Пруссии, у батюшки принцессы. Константин, слава Богу, в Польше. Да и не надо бы его тут.
Один «рыжий Мишка», как дразнят за глаза младшего из великих князей. Стоит рядом в голубой ленте, трясет коленом, бодает головой. Нервный, хуже брата. Въедливый, придирчивый, вечно всем недовольный, как папаша. Не дай бог, начнет с порога орать на служивых. А они уже вышли из повиновения…
– Ваше высочество, – начальник штаба осмелился обратить на себя внимание легким покашливанием. – Прошу внять моему предостережению… – «без фамильного упрямства». Этого Бенкендорф не сказал. – Мы не знаем, что нам откроется за дверью. Бунт, неповиновение или смиренные люди, доведенные вышестоящим командиром до крайности.
Михаил Павлович полоснул генерала хмурым взглядом. Если люди смиренны и лишь доведены полковником Шварцем, то отчего это стало известно только теперь? Где ваши донесения государю? И спрашивается, чего вы тянули?
Бенкендорф знал, что эти вопросы, только копошащиеся в голове великого князя, под пером государя лягут на бумагу. И будут адресованы ему. А отвечать нечего.
– Только не кричите на них, – предупредил Бенкендорф, – сразу, не выслушав. Они уже нарушили дисциплину. Им море по колено. Но приход члена августейшей семьи еще может возыметь действие.
Михаил Павлович презрительно скривился.
– Вот таким попустительством вы и довели их до бунта.
«Как раз напротив, неуважением и жестокими наказаниями люди подвигнуты к крайности».
– Осмелюсь доложить, там собрались солдаты, имеющие награды за минувшую войну, – вслух сказал генерал. – И поносного обхождения с собой ни по каким уставам терпеть не обязанные.
– Довольно. Идемте, – великий князь шагнул вперед и толкнул дверь.
На мгновение в Манеже, куда добровольно собрался полк, наступила тишина. Потом все загалдели разом.
– Здорово, ребята! – выкрикнул звенящий от волнения юношеский голос. – Расходитесь по казармам! Исполняйте долг!
– Сперва примите у нас желобу! – понеслось в ответ. Над первой шеренгой заплескалась бумажка.
– Ни в коем случае, – прошипел Бенкендорф царевичу, уже готовому сделать шаг и протянуть руку. – Только пойдите у них на поводу, и требований будет в три раза больше.
– Но как же? – растерянно отозвался Михаил Павлович. – Ведь они всего-навсего…
– Покажите слабину – порвут, – сквозь зубы процедил генерал.
– Вы сурово будете наказаны за неповиновение! – снова попытал счастья Михаил Павлович.
Раздались смешки.
– Если б могли, давно бы наказали! Только топчетесь!
Именно этого и ожидал начальник штаба. Еще с позавчера. И много, много раньше.
– Все, что я способен гарантировать, – громко заявил генерал, – полковник Шварц предстанет перед судом. – Его голос покрывал весь Манеж и, отражаясь от стен, был слышен даже в дальних рядах. – Можете быть уверены, государь его не помилует.
[68] Речь о т. н. восстании Семеновского полка, когда личный состав решил подать жалобу на жестокое обращение полковника Шварца. Солдаты были арестованы, отправились в Петропавловскую крепость, после чего полк раскассировали и создали заново. Александр I увидел в бунте одного из старейших гвардейских полков признак надвигающейся революции.