– Я хочу услышать все сама, – заявила Яна, садясь напротив генерала. – Так вы его не спасли?
– А имел основания? – Бенкендорф никогда не позволял ей брать верх, осаживая ироничным тоном. – Довольно и того, что ваш муж вернулся живым в лоно семьи. Ведь мои ребята могли его повесить.
– Гордитесь тем, что не устроили расправу над пленным? – парировала Яна. – Храбрецы!
Она никогда не могла признать отваги за кем-либо, кроме своих соотечественников. Те родились героями. Остальные – по обстоятельствам.
– Я правда ничего не мог сделать, – серьезно сказал Александр Христофорович.
– Верю, – ее рука легла на его ладонь. – По письму я почувствовала: ты винишь себя. И приехала сказать: не надо. Это война.
Вот только утешений ему не хватало! Хотя спасибо. Нужно было, чтобы кто-то снял камень с души.
– Так Бог судил, – проговорила Яна. – Не нам Его поправлять. Кстати, ты знаешь, что эта твоя, – ей очень хотелось сказать «стерва», – в Амстердаме?
Бенкендорф сделал непонимающее лицо.
– Откуда тебе известно?
– В Варшаве много слухов. Особенно о французах и всем, что у них творится. Возвращение актеров трактуют как надежду на прочность Франции. Вот-вот заключат мир.
– Просто у Жоржины были пустые залы в Петербурге, – пожал плечами Бенкендорф. – У нас сейчас в цене подмосточный патриотизм.
Графиня фыркнула, выражая презрение.
– Ты попытаешься с ней увидеться? – На правах старого друга она считала возможным задавать подобные вопросы.
– И рад бы, – Бенкендорф развел руками. – Но вот на столе приказ Винценгероде: ни шагу за Иссель.
Потоцкая жадно схватила бумажку и пробежала ее глазами, благо написано по-французски.
– Так вы не двинетесь дальше?
– Ни в коем случае. Пусть англичане подставляются.
Кажется, графиня успокоилась. Они провели прелестную ночь под названием: все прощено и забыто. Наутро она уехала, засыпав Шурку легкими, как ворох сухих лепестков, поцелуями.
– А ты не думаешь, что эта твоя графинечка… – Серж вошел в комнату, смущенно почесывая затылок.
– Я похож на идиота? – Бенкендорф сел в кровати и взъерошил влажные со сна волосы. – Не знаю, кто адресат моих откровений: французы или уже англичане – поляки быстро меняют хозяев. Но приказ Винценгероде оказался к месту.
Видимо, лицо Волконского выражало непонимание, потому что Шурка счел долгом пояснить:
– Винценгероде, а не государя. Собирайся. Выступаем на Девентир.
Солнце еще не успело протереть глаза, когда русские егеря приблизились к голландской столице. Самый торговый из всех торговых городов на свете! Когда-то его небо трудно было рассмотреть за паутиной снастей. Здесь пахло рыбой и дегтем. А еще золотом. Едва уловимо, но устойчиво. Самые солидные банкирские дома, самые богатые колонии, самый большой оборот товаров…
Ничего не осталось. Бонапарт наложил руку на саму Голландию. Англичане – на ее заморские земли. Жители оказались без банков, без оборота, без кораблей, а стало быть, без штанов. Они вздыхали о старых временах. Сначала затаенно. Потом все громче и громче. Наконец, хором заговорили, что прежний штатгальтер не был тираном. Хорошо бы его вернуть и короновать. Вздумали размахивали оранжевыми флагами и страницами конституции. Прямо на ветру.
Ветер же подал им помощь.
На последней трети пути он стал крепчать. Удалось поднять паруса. Шурка сунул палец в воду, потом поднял над головой. С востока.
– С востока! – крикнул он. – Наш родной. Не бойсь, ребята!
Город был уже взбудоражен. По улицам сновали пестро одетые люди с оранжевыми кокардами. Их именовали национальными гвардейцами и уступали дорогу. Повсюду распахивали окна и вывешивали старые флаги. Надо же, не выбросили, берегли в сундуках. Теперь весь центр расцвел ими, как апельсиновыми деревьями. Целые толпы по дороге к ратуше распевали сочиненный наскоро «гимн»:
С Александром Христофоровичем было всего 600 человек. Когда он в их сопровождении явился к главе амстердамских оранжистов нотаблю Карлу Ван Хохендорпу, тот ужаснулся.