Ответом ему стал радостный рев. Наша взяла! Всего-то две ночи постояли на рогах! Так просто!
Это была капитуляция. Михаил Павлович растерянно глянул на начальника штаба. Сам запрещал потакать и сам же…
– Но и вы, братцы, себя подвели под военный суд! – на бледном бесстрастном лице Бенкендорфа появилась гримаса сожаления. О чужом упрямстве. Об упущенных возможностях. О горькой развязке истории, которую он мог теперь предсказать по нотам. О самом себе, ибо ему не спустят.
– Не пужай! – послышались развязные голоса. – Пуганые! Первая государева рота уже в Петропавловке!
– Ну и вам туда дорога, – кивнул генерал. – Лучше будет, если сами же пойдете. А не то сведут под белы руки.
– Они вас послушаются? – пораженно спросил великий князь.
Перед ними стоял целый полк. Без оружия. И без офицеров. Но грозный сам в себе, хотя бы числом вышедших из повиновения людей.
– А куда они денутся? – без торжества в голосе отвечал начальник штаба. – Манеж окружен другими войсками. Не побоище же устраивать?
Как и ожидал Александр Христофорович, его кинулись топить наперегонки. Каждый из начальников спешил оправдаться перед императором. И с любой стороны выходило: он, Бенкендорф, крайний.
Петр Михайлович Волконский сказал ему в Главном штабе:
– Зачем, знав о неистовом обхождении полковника Шварца с подчиненными, вы терпели и не доносили государю?
В сем вопросе заключался обидный для генерала намек на переписку с императором через его, Петрохана, голову.
– Неужели вы думали, что государь, узнав о подобных поступках Шварца, оставил бы его в полку? Я вас уверяю, что в ту же минуту был бы назначен другой.
Он его уверяет! Тут уж кто из них двоих лучше понимает Ангела. Петрохану вольно обольщаться – друг детства полагает, будто каждое движение души государя у него на ладони. На место Шварца пришел бы новый, из поселений, может, еще хуже.
Всего этого Бенкендорф, конечно, не сказал. Ибо начальство прекрасно умело прикидываться глухим и ни о чем не ведающим, хотя здесь же, в Главном штабе, под сукном лежали письменные вопли Александра Христофоровича: «Будучи оскорблены именем Шварца, человека никому не известного, и его репутацией палочника офицеры полка считают своим долгом противостоять его поносным неистовствам, что при горячности сторон грозит вывести полк из повиновения».
Напомнить?
Зачем? Его собеседник не лишился рассудка. Сразу после истории с семеновцами он появился в городе. Когда возмущение было подавлено. И теперь может разыгрывать полную непричастность.
– Государь обязал меня ознакомить вас с текстом его письма вашему непосредственному начальнику генерал-лейтенанту Васильчикову.
Этот удар Александр Христофорович вынес стоически. Одним жестом его отодвигали из второго в десятый ряд. Император не стал писать лично, а передал неблаговоление через третьих лиц.
«Отчего начальник штаба Гвардейского корпуса не знал в подробностях положение Семеновского полка? Ежели ему было известно, что полковник Шварц обходится с нижними чинами незаконно, почему тотчас не доложил?»
Докладывал он! Всем и каждому. То, что Шварц негоден, было ясно с первой минуты. Негоден, но угоден – отвечали ему. И дальше себя бумаги не пускали.
Но вот велико сомнение, что государь не знал. Ведь сам хотел, чтобы гвардию подтягивали назначенцы из военных поселений. Дохотелся! Где бесправные люди, загнанные в линии? Где привыкшие к уважению семеновцы?
– Имеете что сказать? – осведомился Волконский.
«Имею, но не вам», – Бенкендорф промолчал.
Особенно разозлил подсмотренный на столе доклад дежурного генерала Главного штаба Закревского. Зачем называть его «иностранным генералом, не умеющим разговаривать с русскими солдатами»? Особенно теперь, когда он один отдувался за всех.
И что значит: не умеет? А всю войну он как разговаривал? Через переводчика? И, кстати, в эти дни кто с семеновцами вообще, кроме него, говорил? Сидят, бздят по штабам, трясутся и думают, что государь поверит, будто он один нерадив!
Шурка был зол как никогда. Он не пошел домой, потому что не хотел ни о чем говорить жене. Даже показываться перед ней в таком настроении. Раздраженный. Мрачный. И так сплошные служебные неурядицы шли одна за другой. Очередной разнос от государя? Сколько их было!
Александр Христофорович не признавался даже самому себе, что не имеет сил сообщить о главном: его снимут с начальника штаба после первых же крупных маневров. Для благовидности дадут следующий чин и отправят командовать дивизией. Не оправдал доверия. Не по Сеньке шапка.
Вот такого Елизавете Андреевне он сказать не мог. Хотя понимал: заедает своя гордость, не ее.
А потому поехал к Паскевичам. Иван Федорович в последнее время его много поддерживал. Бенкендорф намеревался всласть отвести душу, говорить зло и обиженно, не опуская низких истин. Но Паскевич уехал в Главный штаб. Гостя приняла супруга, которая имела такой вид, будто в нее высморкались. Поймав на себе удивленный взгляд генерала, она посчитала нужным объясниться.