– Вы еще можете шутить? – возмутилась Яна. – Говорите же, говорите, как есть. Мы погибли?
Лицо Юзефа изобразило страдание.
– Не так скоро, мадам. Куда медленнее, чем хотелось бы нетерпеливым душам, вроде нас с вами. Пьеса подошла к концу. Но пятый акт может тянуться год или два.
Маленькая принцесса ахнула. Ей легче было умереть сразу.
– Расскажите, что творилось здесь? Наши письма не доходили?
Он не знал. Это было чудовищно, но он не знал!
До Смоленска все шло блестяще. Через город сновали курьеры с бюллетенями для парижской «Монитор», они сообщали только о победах. Ничего о потерях и дезертирстве, но много-много о чудесах храбрости, которые поляки совершали, как всегда!
После взятия Смоленска армия подошла к границе старой Польши – к тем землям, которые следовало вернуть, чтобы служить могущественной опорой цивилизации, последним барьером хищному хаосу, напиравшему с Востока.
Известия для «Монитор» уверяли, что неприятель спасается бегством. Но сердце у графини почему-то постанывало. Там, далеко, был де Флао. Там же, но еще ближе к пеклу, – Юзеф. Почему она думала о нем? Может быть, потому что с ним соединялись мысли о Польше? А может быть, потому что он сам и был Польша – гордая, израненная, свято уверенная в победе.
Неладное заподозрили, только узнав о пожаре Москвы. Очень немногие, и среди них почтенный свекор графини, проявили дальновидность и заговорили о бедствиях, которые ожидают армию. Теперь бюллетени шли только через Берлин, минуя Варшаву. А письма польских солдат и офицеров, отправленные по почте, перехватывались и уничтожались. Наступила стена молчания. Которая многим должна была бы открыть глаза.
Ужасная действительность далеко превзошла самые худшие ожидания. Русские въехали в Польшу на хвосте французской армии. Бежать было поздно. Декорация рухнула на головы зрителей.
– При таких обстоятельствах вы не теряете надежды? – Маленькая принцесса во все глаза смотрела на Юзефа.
– А что еще остается? – он сжал ее руку своей большой сильной ладонью. – Я оплакиваю всех, кого увел отсюда. Но остаюсь верен великому человеку, которого рок, иначе не скажешь, вопреки всем разумным доводам, повлек на восток. Там в борьбе со стихией были похоронены наши надежды.
Яна заплакала. Приподнявшись на локтях, князь стал утешать ее.
– Вы пожертвовали всем, но вы считаете спасение еще возможно?
– Вряд ли, дитя мое, – Юзеф вздохнул. – Но можно умереть с честью. Вы не в силах даже вообразить, какая грызня среди маршалов. Какой позор! Каждый спасает себя. Стоило могуществу поколебаться, и те, кто протягивал руки за короной, спешат отвернуться от него.
– А вы? – Яна вопросительно заглянула кузену в глаза. Она уже не сидела на стуле, а стояла перед его скорбным ложем на коленях.
Юзеф наклонился и коснулся ее красных, как малина, губ.
– От вас пахнет солнцем и ягодами, – рассмеялся он. – Бьюсь об заклад, последние несколько месяцев вы провели в деревне. Среди сосен.
– А вы? – требовательно повторила Яна.
– Я останусь верен, – горько усмехнулся князь. – Я, кто имеет полное, неоспоримое право на польскую корону. Я, не получивший ее в то время, когда он раздавал немецкие престолы и венцы своим маршалам и генералам.
– Почему же вы молчали? – графиня как зачарованная смотрела на кузена.
– Потому что настаивать было бы невежливо, – с самым серьезным видом отвечал Юзеф. – Корысть убивает доверие. Он все знал. И, возможно, думал, что мне нужна одна Польша.
– А вам? – Анна не то чтобы не понимала: хотела понять все до конца. Как дети пьют молоко из вечерней кружки – до донышка.
– Мне нужна была Польша под его знаменами. Я хотел бы умереть, глядя на этого человека.
– Но погубить страну…
– Разве я ее погубил? – в голосе князя звучал упрек. – И разве лучше прозябать в спячке унижения? Взгляните, как все пробудились для высоких чувств. Мы жили.
– Истинно жили, – подтвердила графиня.
– С восемьсот шестого по нынешнее время. Шесть лет.
– Шесть каких лет!