Лейпциг всегда производил сильное впечатление на путешественников. Даже если они ехали на пушках. Пряничные домики за золотисто-белой стеной. Ратуша, собор, часовая башня под бирюзовой луковицей из старой меди. Шпили, шпили, шпили.
Бенкендорф насчитал не меньше десятка точек, откуда французы, если, конечно, вкатят туда орудия, смогут вести прицельный огонь по улицам, куда – опять же если – ворвутся союзные армии.
Впервые в жизни ему не хотелось участвовать в побоище. То ли юность отсвистела в заднице. То ли не ждал добра. Словом, устал. А война все не кончалась. Уже и целой Европой навалились на корсиканца, а тот трепыхался, устраивал союзникам показательные выучки и тянул из Франции последние резервы, 17-летних призывников, которые и пику-то поднимали не с первого раза.
К октябрю стало ясно: если не додавить чудовище сейчас, три союзных государя разбегутся. Александр не мог вечно уступать и улыбаться, ведь за ним стояла реальная сила. Иосиф, тесть Наполеона, – пропускать русских по красной ковровой дорожке к первенству в Европе. Вильгельму терять было нечего: Пруссия только что воскресла и жаждала реванша, но диктат России оскорблял ее национальные чувства… Общая победа сгладила бы разногласия.
Целый день расставляли войска. Цветные квадраты полков. Линии на флангах. Выкатывали артиллерию. Дальние дымы не означали пока ничего нового – пристреливаются.
Шурке надоело любоваться желтизной лип, багрянцем кленов, темной хвоей елок на левом фланге. Природа хороша в меру. Сегодня она будет мешать. Вот идет эскадрон через ельник, а там стрелки… Ну, скорее уже, скорее! Пора начинать!
У него была бригада в составе кавалерийского корпуса. Наконец-то регулярные войска, которым, если скажешь: влево – не будут переспрашивать, твердо зная, за какой повод тянуть. Крыло Винценгероде упиралось в лес. Сейчас его люди отдыхали, даже если и выдвинулись на позиции. А вчера, 14-го, у местечка Либервольховец накрепко сошлись с кавалерией неприятеля. Там Шурка и оставил бедную Жозефину. Французский кирасир так рубанул кобылу по шее саблей, что и добивать не пришлось. Бенкендорф все-таки достал гада из седельного штуцера. А лошадь оплакал, как Александр Македонский Буцефала, и на ее воображаемой могиле возвел город из костей.
Началось лихо. 16-го туман еще не опал, и утренний холод лез за ворот, когда фельдмаршал Шварценберг двинул колонну русских Барклая прямо на батарею противника. Ай да, молодец! Не своих не жалко! Бенкендорф видел это с левого фланга и изнывал в резерве. Мимо его людей, по свободному месту прошли австрийцы – картинка, как на карте, только стрелку пририсовать! Но их весьма быстро откинули назад меткой стрельбой из укрытия. Наши, неся неоправданные потери, тоже отступили от сотни пушек, бивших в лоб.
– Мир еще вертится вокруг меня! – весело заметил Бонапарт. – Кавалерию Мюрата вперед.
12 тысяч кирасир и драгун. Жуткое, величественное зрелище. Набрав таранную скорость, они снесли остатки полков Барклая и прорвали центр союзников. Все ближе и ближе к злополучному холму Мейсдорф, где три государя наблюдали за битвой. Александр хранил ледяное спокойствие, он свое отбегал. Чего нельзя сказать об Иосифе, поминутно кидавшемся к спуску с холма. Другое дело брат Вильгельм. После пережитого позора он преисполнился стоического фатализма и смотрел на ядра, как на лишнее доказательство собственного ничтожества. Убьют – ладно. Выживет – поглядит.
В какой-то момент Наполеону показалось, что холм накрыт артиллерийским огнем. Смерть врагов означала победу. Больше того – конец войны. Он послал вестового с приказом звонить во все колокола Лейпцига. Сказать нельзя, как это ободрило французов. Но наших только разозлило. Погиб император? Да Бог с ним, с императором!
Шуркина бригада поддержала лейб-казаков Платова. Пошли вперед гренадеры Раевского. Прусская гвардия, видимо, тоже не слишком огорченная потерей короля. Французские кирасиры уже выдохлись, и тут удар батареи с фланга добил их. Преследовать бегущих раскачались и австрийцы.
Солнце давно перевалило за полдень. Потом начало клониться к холмам. И тут с севера подоспел фельдмаршал Блюхер с 50 тысячами пруссаков, которые с ходу вступили в дело.
– Сынки! – прогремел в спину всадникам Папаша Вперед[56]. – Кто уцелеет до вечера, тот дрался, как свинья! Я лично расстреляю его!
Черные бранденбургские гусары понеслись лавиной, сверкая черепами и скрещенными костями на киверах. Впервые в жизни Шурке не было стыдно за соплеменников. Бранденбургцы врубались в каре противника. Гренадеры ходили в штыковые. Городили заслоны из трупов и вели из-за них огонь.
– Засранцы! – вопил старик фельдмаршал. – Фридрих жив! Жива королева Луиза!
Все, кто мог наблюдать эту резню издалека, затаили дыхание. Бонапарт приказал выдвинуть против пруссаков вюртембергскую кавалерию. Но та осталась стоять. С расстояния было видно, как маршал Мармон распинался с ее командиром. Тот явно отказывался: свои своих не режут.
На другой день отдыхали. Растаскивали раненых, передвигали позиции. 18-е смазалось в единую кашу из крика, топота и скачки. Бенкендорф опомнился только, когда осознал, что французы плотно притиснуты к городским фольваркам.
А 19-е запомнилось хорошо. Хотя Александр Христофорович предпочел бы выскоблить память, как палимпсест. И написать поверх что-нибудь радостное.
С самого утра не заладилось. Двигаясь к стенам города, Шурка выронил из седельной кобуры один пистолет. Парный. С золотой гравировкой собственного имени. Дурной знак.
Ночью Бонапарт решил отводить войска. Но его армия оттекала от стен медленно, как вино из бутылки с узким горлышком. Из города вела одна дамба через долину реки Эльстер, которая разбухла от дождей, раскатилась во всю ширь русла и питала болота.
Пока русские и пруссаки резались на улицах, а французы стреляли из каждого окна, сто тысяч – основные корпуса неприятеля – припустили по дамбе в сторону Линденау. Первой шла артиллерия, потом конница и обозы. Замыкала пехота.
Прикрывали, как всегда, поляки. Те, кому терять нечего. И те, кого не жалко потерять.
– Сир, нас слишком мало, – взмолился Юзеф.
– Один польский всадник стоит десятка.
Как легко они покупались на похвалу!
Дамбу предстояло взорвать. Минеры работали, как сумасшедшие. Но их командиры спорили, ругались, не знали, когда отдать приказ. И вдруг вдали показался русский отряд. Кавалеристы. Гусары. За ними казаки. У сидевшего на шнурах капрала голова лопалась от напряжения. Увидев красные ментики и синие казачьи куртки, он крикнул: «Пора!» Что немедля передалось по цепи, и дамба грохнула. Особенно красиво это выглядело издалека. Но вблизи лучше не смотреть. На мосту через реку как раз находился арьергард. Взрыв отрезал его. А частью и убил.
Остальные в ужасе заметались на месте. Стали прыгать с моста. Частью и с дамбы. Болото, болото, река. Люди уже бились в грязи. Кто-то прорвался к воде. Были и те, кого понесли лошади. Не справившись с управлением, всадники летели из седел через голову, теряя стремена и калеча собственных коней.
Между тем именно отряд Бенкендорфа вылетел на берег и застучал саблями с последними отступавшими. Понятовский был здесь же. Его алый ментик метался из стороны в сторону, а шитый золотом генеральский мундир ослеплял глаза противника. Вчера, на поле боя Бонапарт вручил Юзефу маршальский жезл. Если бы жезлы были пушками!
Князь, уже раненный в руку и грудь, не имел времени ни перевязать ни даже заткнуть кровавые дыры офицерским шарфом. В сумятице на дамбе Бенкендорф попытался пробиться к нему. Думал победить? Как случится. Надеялся, что тот послушает старого знакомого и опустит оружие? Вряд ли. Скорее всего, Шурка сам не знал, зачем рвется к Понятовскому. Юзеф его не видел.
[56] Папаша Вперед – прозвище старого фельдмаршала Блюхера. Гебхард Леберехт Блюхер (1742–1819), князь Вальштатт – легенда прусской кавалерии. В 1813–1814 гг. занимал пост главнокомандующего объединенной русско-прусской Силезской армией.