Свободной рукой Юзеф неожиданно обнял гостью и, запрокинув ее голову, жадно впился поцелуем в полуоткрытый, восторженно дышавший рот.
Было ли то приглашение умереть вместе? Нет – сама жизнь на кончике сабли. На лезвии. Когда все чувства осознанны и ярки.
Никто не побеспокоил их. Ни одна душа не заглянула в дверь. Яна ли отдала себя? Юзеф ли принял? Полно, без остатка. Разлившееся желание затопило боль вывиха, и она только обострила удовольствие, сделала его более ценным, жертвенным, чистым.
С того дня Яна на правах кузины часто посещала дворец князя. Он уже опирался на костыль. Много шутил о преимуществах смерти во цвете лет. Презирал старость с ее недугами. Говорил, что и больной ноги достаточно.
– Я скоро уеду, душа моя. Как только соберу разрозненные остатки польской армии и закончу первую организацию войск.
Графиня страшилась разлуки. И, как могла, ободряла возлюбленного, вспоминая самые незначительные эпизоды с его участием, о которых вычитала в «Монитор».
– По-вашему, всеми победами император обязан мне? – смеялся Юзеф. – А поражениями?
– Холоду, – без тени сомнения отвечала Яна. – И собственному безрассудству.
Не этой же орде татар! Грех был с ней не согласиться.
Тем временем в столовую, где князь угощал родных обедом, вступил дворецкий и доложил, что несколько солдат пришли к дворцу вручить своему командиру оставшиеся после похода знамена.
Гости немедленно поднялись и последовали за хромым хозяином на ступени дома. Там им представилось зрелище возвышенное и жалкое одновременно. Ни у одного из пришедших не было теплой одежды и обуви. Некоторые счастливцы раздобыли сукна обернуть ноги. Но все выражали готовность хоть завтра, хоть сейчас идти в новый поход.
Когда Понятовский показался на крыльце, раздались крики:
– Да здравствует князь! Мы еще повоюем!
Израненные храбрецы начали складывать к его ногам полковые знамена. Со скорбью и нежностью, как матери расстаются с детьми. Грустно улыбаясь, князь заметил, что не хватает одного.
– Оно здесь! Здесь! Подайте «кукушку»! – послышались голоса. С древка сорвало ядром фигурку птицы, и знаменосец стыдился показать флаг.
Солдаты вытолкали вперед молодого парня с рукой на перевязи. Он вытащил из-за пазухи какие-то лохмотья. Это и была «кукушка». Юзеф ободряюще похлопал знаменосца по плечу и бережно принял у него полотно. Поцеловал кромку и положил к остальным.
– Что ж, хоть знамена вернулись домой.
Бедолаги загудели, уверяя, что пушки еще в пути, вот-вот прибудут.
– Они задержались дня на два, не больше. Когда все лошади пали, мы сами впряглись и тащили их.
Князь отдал солдатам все имевшиеся у него деньги, потом пригласил отобедать во дворе, где дамы уже накрыли стол. Служивых угощали шампанским, а те удивлялись, чего с ними так носятся, ведь они всего-навсего выполнили свой долг.
– Несчастные кричат, что пойдут за мной в ад, – прошептал Яне на ухо князь. – Ведь я туда их и веду. – На его ресницах дрожали слезы.
10 декабря в Варшаву прибыл император. В зеленой бархатной шубе с золотыми шнурами, в собольей шапке, надвинутой на самые глаза, Наполеон вышел из кареты у Пражского моста и никем не узнанный миновал Краковское предместье в самый разгар торга, когда повсюду толпился народ. Уму непостижимо!
Вместо того чтобы направиться во французское посольство, он инкогнито занял номер в гостинице «Англетер» и пригласил к себе на совещание только очень нужных людей, среди которых оказался и свекор графини.
Семья изнывала от нетерпения.
Через два часа старик вернулся потрясенный, с посветлевшим лицом и объявил, что не все потеряно.
– Но что же он вам сказал? – всплеснула руками Яна, сама готовая бежать через весь город, чтобы видеть кумира и запечатлеть для потомства малейшие оттенки его речи.
– Он не скрывал, что положение ужасно. Винил себя. Говорил, что слишком доверился своей звезде. А в России она не светит. Но неумолимые стихии не властны над ним в Европе.
– У него нет армии.
– Он ее соберет. – Старик торжественно взял руки невестки в свои трясущиеся от волнения ладони. – Император не сломлен неудачей. Не потерял бодрости духа. И нам стыдно терять надежду.
Графиня слушала свекра с радостным недоверием.