– Ваша матушка участвовала в ритуалах? – поразился Шурка. Он знал, что доморощенные мистики отваживались на многое. Сидели в Елабуге, а умом вращали вселенную.
Александр Христофорович держал свою кружку полупустой, а поручик пил, не закусывая, и быстро хмелел.
– А куда бы, простите за любопытство, делась ваша душа? – Бенкендорф пригубил медовухи, благословив родителей за вполне традиционный способ производства детей.
– Н-не знаю, – поручик уже лежал кудрями на столе. – Н-наверное, у меня бы ее не б-было. Но что-то пошло не так.
Ясное дело. Не надо лезть в процесс мироздания. Явится такой вот кадавр: сам себе не рад и что делать не знает.
– Но ведь у вас есть брат?
– Мл-ладший. – Поручик уже засыпал, и Шурка вскинул его на руки, чтобы отнести на лежанку.
– И ваша матушка не сумела переселиться…
– Отец все пр-ресек. – Александров нашарил подушку и сладко заулыбался. – Только вы не д-думайте, б-будто я не люблю свою семью. Очень люб-блю. И отца, и б-брата.
А мать? А ребенка? А мужа? Господи Боже мой, вот так живешь – ноешь. Думаешь, тебя не приголубили. Посмотри вокруг.
Холода наступили внезапно. Как будто упал занавес. После адской жары, потом адского же ветра зарядил несусветный дождина. Дальше ударили заморозки – ранние и лютые, как все в этом году. Из Москвы поступали вести: лошадей уже едят целиком. Фуражирные команды неприятеля давно не брали в плен, вырезали целиком – меньше дармоедов. А в городе, куда не возвращалось ни человечка, сколько ни шли, сердца наполнялись ужасом: что там, за выгоревшим кордоном? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек? Шурка этого человека знал. Им был он сам.
Вот-вот французы должны были уйти. Генерал-майор дожидался сигнала от Жорж и примерно представлял, как этот сигнал будет выглядеть. Нет, он, конечно, не рассчитывал на письмо или дрожащего посыльного из числа актеров – с перстеньком в руке и желанной вестью на устах. Какая романтика!
Но 9 октября в расположении раздались крики, шум, и насмерть перепуганный Шлема влетел в избу.
– Скорее! Там… казаки… актеров… Ну, тех… вашу… целый поезд из саней!
Какие сани? Снег еще не упал.
Иловайский явился сам и сообщил, что через Ярославские ворота французы выпустили четыре битком набитых возка, которые его ребята, конечно, так сказать, облегчили. Однако… Тут «батька» донцов покрылся багровым румянцем, как бы не решаясь, а потом выпалил:
– Ведьмы тамо едут! С личинами!
Бенкендорф потер руки.
– Я покамест своих отогнал, – твердил Иловайский. – Мало ли что? Нашлют мор.
– Не нашлют, – командир авангарда встал и потянулся на носках. – Серж, поехали спасать актрис. Льва позови. Там их много.
Увязались и другие офицеры, полагая, что общество французских комедианток все-таки лучше, чем никакого.
Взметнувшись по седлам, не без труда миновали лагерь, путаясь среди палаток и лотков, раскинутых предприимчивыми крестьянами. Самовары, платки, сахарные головы, сапоги, снятые с убитых. Кучи французского оружия. Дай волю, они и пленными наладятся торговать, по рублю штука.
На поле, среди растоптанных в грязи ячменных колосьев, стояли крытые коврами кибитки. Вокруг них, выставив пики, кружили донцы Иловайского. Они гикали, пугали пассажиров, а заодно и своих – из других полков. Никому не любо делиться. Из повозок то и дело выглядывали встревоженные лица женщин. Их быстрые нервные движения лучше всяких разговоров свидетельствовали об иностранном происхождении. Ни одна наша – что баба, что дама – не станет вертеть головой, точно та проворачивается на шее, как на оси.
Подъехав ближе, офицеры поняли, что отпугнуло суеверных казаков. Реквизит. Шлемы с рогами, маски с высунутыми языками и улыбками Мефистофеля, высокие колпаки звездочетов и плащи, затканные знаками Зодиака. Все это частью громоздилось среди поклажи, частью было одето на самих актеров, защищая от холода и дождя.
Труппа уехала из Москвы далеко не полностью, но танцоры и мастера трагедии последовали за Жорж. Некоторые сидели, другие шли пешком, в очень нарядных – как выступали – парчовых и бархатных платьях, под которыми, как Шурка уже знал, ничего не было. Из-под кринолинов торчали лапти – шлепать по грязи в сандалиях не стоило. На ком-то был поповский подрясник, на другом шотландская юбка-килт. Интересно, нет ли тамплиерского плаща?
Бенкендорф спрыгнул с лошади и нажал на ручку двери первой же «кареты».
– Рад приветствовать вас в расположении русских войск.
На него из глубины уставилась хмурая измученная Жоржина. Ближе сидели Фюзиль и Ламираль, обе вздрагивая от нетерпения. Прима смотрела прямо перед собой, не выказывая удивления от встречи.
– Вот видите, – сказал ей генерал, подавая руку, – двух недель не прошло. Я оказался пророком.
– Вы обещали пропустить нас, – без улыбки напомнила актриса.