Ах, милая, все, что вы можете сказать, Его Величество давно знает.
– Боюсь, наш царь глуховат, – вздохнул Бенкендорф. – И слышит только то, что готов выслушать.
– Но он не может делать вид, будто ничего не произошло.
– А что произошло? Вы сожгли город и сами не знаете, куда идти? Россия большая.
– Наш император знает, куда идти, – высокомерно бросила Жорж. – Если вам невдомек, что дело проиграно, великий человек пойдет за вашей армией.
– Стало быть, по Ярославской дороге?
– Ну да, по этой! Двенадцатого он выступает в поход. И если надо, дойдет до Индии.
Александр Македонский!
– Вам следует отдохнуть, моя дорогая, – с благодарностью поклонился генерал. – Вы слишком взволнованы. Предлагаю свою постель.
Без всякой задней мысли. Он бы поспал на печи. Но Жоржина рассмеялась.
– Проводите меня к моим товарищам. А то эта фурия, – ее взгляд метнулся в сторону сеней, – убьет меня ухватом.
Шурка вызвал часовых и велел проводить актрису. Не сам. Что ее особенно покоробило.
Но ему еще предстояло составить донесение в штаб командующего, где изложить полученные сведения со своими, очень скромными, комментариями.
– Ты ей веришь? – осведомился, входя Серж.
– Ни слову.
– Зачем же пишешь?
Бенкендорф закинул руки за голову.
– Бонапарт нарочно беседовал с ней и назвал направление. Чтобы мы ждали их. Не там. И не тогда. Они уходят. Чуть раньше. И не на восток. За это следует выпить.
Вечер проводили у актрис. Бюхна удачно подобрался к Фюзиль и перестал дуться на друга.
Вокруг Жорж крутился целый хоровод[47]. Офицеры, молодые и не слишком, спешили высказать ей свое восхищение. Шурка сидел в сторонке, ловя на себе бросаемые ею то досадливые, то приглашающие взгляды. Гостью умоляли декламировать. Слушали с благоговением. Она переводила внимание на своих подруг, предлагала им спеть. Фюзиль, для которой две кружки пунша были великоваты, исполнила свой «русский танец», который, наконец, вызвал должное воодушевление. Вокруг захлопали, заговорили, восхищенно и одобрительно.
Бенкендорф встал и пошел на улицу. Было ли ему все равно?
– Мне жаль. – Сзади на плечо генерала легла большая, мягкая рука Жоржины.
– Чего именно? Моего титула? Моего имени?
– Мне жаль, – повторила она. – Мы не вольны в своей судьбе. Мой муж сидит в кибитке и ждет, пока я расставлю ноги, чтобы обеспечить ему безопасный проезд.
– У вас мог бы быть другой муж, который иначе смотрел бы на дело.
– У меня есть то, что у меня есть, – прима глубоко вдохнула холодный воздух. – И я научилась этим довольствоваться. Но будет глупо, если мы… – Она задержала руку на его щеке. – Вы все еще сердитесь?
– Нет, – Шурка отвел ее пальцы.
– Тогда почему?
Он не хотел. Напряжение сильной страсти? Она что-то поняла и улыбнулась с тенью победы. Не всякая может так сжечь душу. Не всякую душу можно так сжечь.
– Я не смею отнимать вас у товарищей, – генерал взял ее за кончики пальцев и проводил обратно в амбар.
[47] Бежавшая из Москвы Жорж послужила прототипом французской певицы Жермен в пьесе А.К. Гладкова «Давным-давно», по которой в 1962 г. Э.А. Рязанов снял фильм «Гусарская баллада», где приму исполнила Т.И. Шмыга. Имелся в пьесе и прототип Бенкендорфа – командир партизанского отряда, случайно захватившего Жорж. По понятным причинам он не мог быть назван. Автор намеренно сохранил в тексте отсылку к этому знаковому произведению.