– В обмен на пароль.
– Я его знаю.
Шурка удовлетворенно хмыкнул.
– В таком случае позвольте пригласить вас под крышу. Предложить ужин и ночлег.
– Вы сказали, что пропустите…
– Как только мы поговорим.
Актрис стали по одной вынимать из кибиток. Офицеры обращались с ними очень галантно, но их намерения были ясны. Сидевшие в последнем экипаже мужчины, среди которых был и Дюпор, не смели ничего возразить.
Когда женщин выгрузили, подпираемые ими узлы посыпались от задней стеки кареты вниз. В довершении ко всему выпал огромный серебряный таз для варки пунша, видимо, принадлежавший какому-то «боярину». В возке имелся запас ямайского рома и большущая сахарная голова. Другой еды Бенкендорф не заметил.
– Обменяемся, – он машинально хлопнул Фюзиль по заду, за что получил злющий взгляд своей примы. Несмотря ни на что, ревнует. Приятно! – Мы вам хлеба. Вы нам рома. А то ничего, кроме водки.
– Так кто кого будет кормить? – Жоржина царственно оперлась об его руку, выходя на свежий воздух. – Надеюсь, нам ничего не грозит?
– Под моим покровительством – нет. – Теперь он знал себе цену. Война ли ее набила? Бедственное ли положение прекрасной дамы? Та, двигаясь по русскому лагерю, льнула к прежнему любовнику, в нем одном видя защиту от кровожадных «скифов».
Генерал проводил всю честную компанию – человек около двадцати – в амбар, где актеры могли просушиться и устроиться на ночлег. Выставил караул, предварительно объяснив казакам, что под их охраной не ведьмы и не бабы-ворожейки, а плясуньи и певицы из французского балагана – так служивым было понятнее.
Жоржину он повел в свою избу, где хозяйка очень недобро смерила гостью взглядом и стала метать из печи на стол чугунки с таким остервенением, будто хотела убить приблудную актерку.
На губах примы мелькнула насмешливая улыбка.
– У тебя, как посмотрю, везде дом, – бросила она. – В каждой деревне тебе рады.
Шурка потянулся.
– Что я? Перекати-поле. А вот вашей светлости чиста дорога и в Париж, и в Петербург. Почему бы так?
– Хватит играть, – Жоржина оперлась кулаками о стол. – Вышли это чучело и поговорим.
Бенкендорф знаком отпустил хозяйку. Но та ушла только в сени и начала там нарочито греметь граблями, косами, двурогими вилами, хомутами и дугами, висевшими на стенах.
– Его Величество покидает город двенадцатого, – проговорила прима. – И оставляет в Кремле десять тысяч солдат во главе с маршалом Мертье. Они будут обороняться до последнего…
– Последнего коня, я полагаю? – осведомился ее собеседник. – Друг друга еще не едят?
– Не едят, – отрезала актриса, вздернув подбородок. Каково бы ни было ее нынешнее положение, она гордилась своей родиной, своим императором, своими соотечественниками. – Зато ваши пленные в этом замечены…
Жорж не договорила, поняв, что генерал только усилием воли удерживает руку. Вспомнилось, как сама была готова выцарапать этому человеку глаза за измены. Как он ползал у нее в ногах, умолял, клялся…
– Бонапарт сам сказал тебе?
– Что?
– Дату.
Актриса вернулась к реальности.
– Да, сам. Пригласил, выписал пропуск. Просил, как прежде, послужить делу мира между ним и вашим царем: «Вы моя голубка с миртовой ветвью». Так что вы не вправе меня задерживать. Мне срочно надо в Петербург.
Успеется.
– Я должна сказать…