Ах, да. Михаил Шидловский наконец получит развод. Что и вовсе дело небывалое!
Мир становился с ног на голову. И генеральше почему-то казалось, что виноват во всем заезжий командир дивизии. С него ли началось? Но при нем открылось! Он не понравился ей с первого взгляда! Точно по глазам провели выстуженным на морозе полотенцем. От его прикосновения крушилось сказочное, теплое, родное Лукоморье! Где водились и лешие, и святые. Где на Крещение вода обретала живую силу. Где разбойник мог покаяться. А вдова, сбросив черный платок, обернуться белым лебедем.
О, теперь она улетит! Навсегда. Но за воротами Водолаг обратится в офицерскую жену, порастрясет волшебство и в конце концов надоест ему самому!
Мария Дмитриевна была сердита. Но более на себя, чем на окружающих. Бог с ними! Зажилась. Видно, мир хочет меняться.
Племянница все еще жила у нее. Принимая кров как последнюю милость. Ее суженый наезжал из Харькова, задержанный в городе делами расследования. Он уже написал государю, прося разрешения на брак. И было очевидно, что император не откажет. Молодые и вели-то себя как семейная пара. Точно никогда не были женихом и невестой, а сразу родились мужем и женой. Даже дети его признали.
Наконец вышел натуральный скандал.
Вечерили. Гостей осталось немного. Только сопричастные делу. Мария Дмитриевна нашла в себе силы перед каждым покаяться, особенно перед Шидловским с женой – обижала Мишаню, правда. Покаялся и Николай Романович – виноват, носил камень на сердце. Смерти Орысе не хотел. Весь век будет Бога молить о невинной душе. Поцеловались. Простили. Ждали, какого рожна привезет из губернского правления общий благодетель Бенкендорф. Ведь любое дело нужно не только раскопать, но и закопать умеючи.
И вот в малой столовой, где и сиделось, и елось по-свойски, Дунина сделала девкам, разносившим кушанья, знак – поставить тарелки и трошки спевать. Для услады гостей.
Те подперли щеки кулачками и помаленьку выгребли на «Хмелю зелененький». Все бы хорошо, если бы не встряла Олёнка со своим непобедимым басом.
После того как хор вытянул:
девчонка вдруг подхватила:
Чтобы не ударить в грязь лицом, гости мужеска пола должны были поддержать хор:
В этом месте, по обычаю, мужики пели: «не буду», а бабы перебивали их: «збираюсь».
Результат получился впечатляющий, ибо Олёнка покрыла своим голосищем оба хора.
– Збираюсь! – завопила она. И полными упрека глазами уставилась на воображаемого «папку».
«Я-то что? – возмущению Шурки не было границ. – Я давно уже всех посватал!» Его взгляд уперся в Марию Дмитриевну.
– Вы мне надоели! – не выдержала та. – Все втроем! Вчетвером!
Уж, конечно, и племянница с обеими дочками тоже смотрела на матант, словно спрашивала: сколько можно?
Бывшая фрейлина встала, при общем молчании прошествовала в свою спальню и вынесла оттуда белое полотенце с завернутым складнем.
Шурка помертвел. Оказывается, пока он гонял в Харьков, здесь побывал курьер из столицы. Не было ни письма. Ни устного приказа. Только образ.
Мария Федоровна сыграла роль бога из машины!
Осознав, что друг все-таки женится, Бюхна закатил скандал.
Было очень тяжело. Обоим.
Сержу казалось, что происходящее – не всерьез. Понарошку. Очередной роман, каких у Шурки – семь пятниц на неделе. Вдруг по рассеянности и влюбчивости проскочила, среди прочего, еще какая-то Елизавета Андреевна с детьми.
Карусель повернулась. Лошадки сменились слонами и верблюдами. Все забылось.
Но нет.
Друг уперся. Так и прежде бывало. Он неожиданно вставал на дыбы. Начинал топтаться. Храпеть. Кусать удила. И всем видом показывать – вот-вот прыгну, сломаю шею! Тогда, невесть откуда, набегали препятствия. И дело как-то расстраивалось.
Однако теперь случилось обратное. И присланная из Петербурга икона лишь знаменовала собой давно решенную помолвку.
Серж не поверил глазам. Так не должно было случиться! Неужели теперь он – один?
– Все когда-нибудь женятся, – буднично рассуждал Шурка, стоя на крыльце и топча сапогом снег. – И ты найдешь… Да хоть сейчас найди! В чем беда?