Обычно Уголовные палаты затирают в самое неприметное и похабное с виду здание из всех присутственных мест. Харьков и тут отличился. Щегольское, желтое, с четырьмя белыми колоннами под ионическим портиком и кованым чугунным балконом второго этажа. Чтоб я так жил!
Сани Бенкендорфа свернули во двор под аркой, соединявшей палату с соседней – Гражданской – точь-в-точь такой же. Одно плохо: местные жители не умели правильно рассчитывать размеры ваз, венчавших портики, и делали их, как все на Слободщине, основательными. В результате гипсовые гидрии кренились под шапками снега и грозили рухнуть на головы проезжающих.
На сей раз пронесло. Александр Христофорович вздохнул с облегчением. Его уже ждали ворчливый Мюнстер и невозмутимый Маслов. Обоих успел допечь Ольховский, сознававшийся в содеянном весьма избирательно.
– Не было меня там! Христом Богом клянусь! – он тряс себя за грудки, словно собирался порвать красный кунтуш с витой золоченой нитью. – Не знаю, кто деньги подбросил! Не моя вина!
Оказалось, что Савва готов покаяться в таких преступлениях, о которых полицмейстер и председатель слыхом не слыхивали или за давностью лет забыли. Но не в убийстве отходников! Нет, не в нем.
Между тем дело чудно закруглялось, и оба чиновника мечтали только о том, чтобы, повесив на злодея-находника всех собак, отправиться обедать в ресторацию «Озерки» на Ярмарочной площади против полицейского участка. Куда и звали с собой генерал-майора.
– Карп з медом – чудо, – уверял Маслов. – А если желаете местного, то млинцы объедение. Узвар к ним подают. Никаких галушек не надо. Борща насыпят…
– Тихо, тихо, – успокаивал товарища Мюнстер, у которого самого закипала во рту слюна. И тут незадача. – Да что вы за человек, Савва Петрович! Закон не требует вашего признания. Пытки два раза отменены.
Бенкендорф внутренне рассмеялся. Действительно, матушкой Екатериной Алексеевной и ее благословенным внуком Александром. Если указ повторяют, значит, с первого окрика подданные не поняли. Насильный брак, например, Петр Великий отменил трижды. И что-с?
– Вам самому станет легше, – пыхтел Маслов. – Сознайтесь. Ведь деньги у вас нашли. На конюшне. Под соломой. В сумке.
Савва мотал бритой башкой, на которой, как селедка, болтался длинный чуб, гармонировавший с вислыми усами. Те тоже мотались, отчего Кудеяр-атаман становился похож на китайского болванчика.
– Не мои! Подбросили окаянные! – Он горестно воззрился на вновь прибывшего и проронил, едва ли не со слезой в голосе: – Никто мне не верит.
Александр Христофорович расстегнул шинель и сел в углу на стул.
– Может, я поверю.
Чиновники воззрились на гостя как на врага рода человеческого. Ольховский воспрянул духом.
– В Шаровке произвели обыск, – ворчливо сообщил Маслов. – Вот, полюбуйтесь. – Он выложил на стол квадратные пятаки. Целый подсумок нашли. Набит плотно, монета к монете. Не звякали даже.
Улика была убийственной. Но раскаявшийся разбойник твердил прежнее:
– За свое отвечу. Чужого греха на душу не возьму.
– Вот и разбирайтесь с ним, – бросил Мюнстер. – Каков гусь! Святую узрел и аж обмяк весь. Знаем мы вашего брата! Захотел вперед за малое пострадать, прежде чем большое откроется.
Так-то оно так. Но и Александр Христофорович не стал бы утверждать, положа руку на сердце, что ничего не видел. Сон не сон. А по коже мороз дерет.
– Повторите при мне все, что вы сказали этим господам. И мы в протоколе зафиксируем.
Старые Водолаги.
Ночь стелилась над двором, накрывала дом, баюкала покои и службы. Месяц, как крестьянская зыбочка, покачивался над соломенными крышами. Небо было ясным, с легким сором звезд. Хрусткий, точно осыпанный алмазной пылью, снег тоже светился.
В такие ночи Господь ходит от двери к двери и слышит, о чем говорят люди. Особенно о чем молчат.
Счастье Марьи Ивановны Шидловской было слишком велико для слов. Она не умела красиво выражать свои чувства. Только схватить «чоловика», сжать крепко-накрепко и не отпускать никогда. Вот уж и век прошел. Скоро на погост. Порадоваться дочкиному счастью, внукам, погреть друг друга напоследок боками.
Вместо этого… Когда мужа увозили, предводительша почувствовала, что у нее, как у рыбы, медным крючком зацепили внутренности и дернули, вытащив наружу. Потянули по снегу, оставляя кровавый след. А она так и стояла со вспоротым брюхом.
Что было, когда его вернули? Марья Ивановна проглотила солнце!
Теперь она уютно завозилась в постели, засучила босыми ногами по простыне, надеясь попасть ими в тепло. Но вдруг оскользнулась. Ее пятка вылезла на холод. Николая Романовича рядом не было.
Предводительша протерла глаза. Из-под двери пробивалась слабая полоска света. Там горела свеча и слышались приглушенные мужские голоса. Говорили почти шепотом. Но госпожа Шидловская была любопытна, как все кумушки, и не чаяла в подслушивании греха.
Прежде всего потому, что не любила деверя. Брат мужа – Роман, а не Мишаня – тем и был плох, что отродясь не попадал ни в какие неприятности. Младший, напротив, вечно пребывал в тоске, нуждался то в деньгах, то в защите и сказать нельзя как надоел своим семейным неустройством! Но был понятен. А Роман… Нет, с Романом, как с чертом, не садись кашу есть, у него ложка длиннее.