Елизавета Андреевна наморщила лоб. Ей трудно было сейчас сосредоточиться на цифрах. Но через минуту она взяла из Шуркиных рук карандаш и со вздохом вычеркнула две колонки, которыми генерал ознаменовал выплаты жалования за шесть лет и проценты с ее деревень.
– Женатый командир дивизии должен держать открытый стол хотя бы для офицеров своего штаба, – промолвила она. – И раза три в год давать балы. – Ее рука вычеркнула еще один столбец.
Как он мог не подумать? Бенкендорф взъерошил волосы над висками.
– Есть еще безгрешные доходы. Позволительная экономия на поставках из казенных магазинов…
Вот когда пришло время пожалеть, что в Летучем отряде генерал не набивал седельную подушку золотом!
Елизавета Андреевна улыбнулась и сплела свои пальцы с его.
– Я пересчитаю все заново. У нас получится.
Ей интересно было, почему он не говорит о главном. А ему казалось, что самое главное они уже обсудили. Остались мелочи.
– Летом я был у отца в Эстляндии и присмотрел имение. – Шурка не сказал «усадьбу», ведь там не было дома. Зато водопад. Он совершенно купил сердце генерала. Лес, море в просветах сосен. Какой можно было бы поставить замок! В тот момент у него почти хватало денег. Теперь… Но оно того стоило. Без сомнения.
Госпожа Бибикова еще крепче сжала руку жениха.
– Моя тетка хочет написать вдовствующей императрице. Вы готовы?
Утром приехал Мюнстер. Очень официальный, длинный, неулыбчивый и сразу отказавшийся числить себя гостем. Он – чиновник при исполнении. Извольте повиноваться. Этот человек напоминал Шурке заведенные часы. Даром, что соотечественник. Но самого Бенкендорфа председатель Уголовной палаты заметно выделял: большое дело – землячество! И считал долгом докладываться. Что не просто ласкало самолюбие, а позволяло остаться в курсе происходящего.
Коллежский секретарь был хмур. И с первых слов стало ясно: он что-то нащупал. Арестованный Ольховский ему понравился перспективой повесить на раскаявшегося злодея тучу темных дел, у которых концов не доищешься.
– Благоволите ли вы, ваше высокопревосходительство, посетить со мною Пищанский лес? – сумрачно осведомился Мюнстер. – Там нашли… – Председатель не подобрал слов, – яму такую с людьми. Их убили и бросили. Вам любопытно будет.
Бенкендорф не поручился бы. Видел он и ямы, и груды тел. По весне тринадцатого года в лесах мертвецы валялись кучами. Раз спросил у ямщика на эстафете, чем так воняет – едут полями, дубравами, воздух должен быть чист. «Француз протух! – преспокойно отвечал возница. – Потерпи, барин, ветер переменится». Сейчас Александр Христофорович разом вспомнил тошнотворную гниль. Но успокоил себя тем, что зимой даже из выгребной ямы несет меньше.
Он попросил разрешения взять с собой Меллера и Сержа – уже на стену от скуки лезут. Мюнстер закивал. Через час отправились. Ольховского вверили приехавшим вместе с председателем полицейским чинам, те повлекли окаянного в Харьков. А важные господа отправились досматривать лесных покойников.
Пищанский лес и правда возрос на серых песках и простирался чуть не до Изюма. Помещики потихоньку изводили его на дрова, но с прошлого века действовало запрещение матушки-императрицы на «знатные вырубки», и здешнюю сосну не брали ни для флота, ни для больших городских строений в южных губерниях. Только ветки на фашины. А потому, прокатившись два часа в санях по снежной дороге, путешественники попали в заповедное царство. «Здесь должны водиться разбойники, – подумал Бенкендорф. – Будь я разбойником, тут бы и жил».
Яма с останками несчастных как будто свидетельствовала о наличии лесных головорезов. Но здешние крестьяне про них слыхом не слыхивали. И вообще заверяли, что место спокойное.
На большой поляне снег был разбросан. Еловые ветви, которыми покрыли яму убийцы, сняты. Вокруг страшного места толпились полицейские под предводительством господина Маслова. Александр Христофорович поздоровался и с ним. Тот был польщен и сразу стал все показывать.
– Мужики донесли. Из деревни Павловки. Пошли хворост собирать и наткнулись. Заметьте, наткнулись не сразу. И не сами по себе. – Его толстый палец потыкал в сторону, где под ветками лежал снятый с беззаконной могилы крест. – Кто-то вытесал. Не поленился.
– А что мужики говорят? Кто бы мог? – осведомился генерал, очень удивленный таким приглядом за ямой.
– Это и я скажу, – бросил Маслов. – Тут где-то старец живет. Святой чи подвижник. Он, видать, и молился за несчастных.
– Но он ведь мог видеть, – подал из-под руки голос Серж.
На него посмотрели почти укоризненно: не встревай. Но ход мыслей был верным, и Мюнстер распорядился искать блаженного.
Полицейские разбрелись, аукаясь, как девки в грибную пору.
Александр Христофорович присел на краю ямы на корточки. Зрелище было не из приятных. Люди, хоть и замороженные, успели частью разложиться, а частью были растасканы зверьем. Волки легко привыкают к мертвечине, о чем знали все, кто побывал на полях великих сражений и слышал истории от выживших раненых.
– Судя по одежде, они не местные, – обронил генерал, обращаясь к полицейскому, которого загнали вниз.
Действительно, армяки на несчастных были чересчур длинными для жителей Слободщины, а валянные из войлока шляпы, какие носило простонародье в городах, свидетельствовали о том, что убитые, прежде чем упокоиться на дне ямы, погуляли по губернии.
– Что это у него? Ну, там, под спиной? У того, левого, без руки.
Полицейский беспомощно потянулся в указанную сторону и чуть не брякнулся среди трупов. Было видно, что он необвычен ходить по телам.