Дама. Интересно. Скука начала развеиваться.
– Вы как благородный человек не откажите мне. Ведь вы понимаете, что такое подарок женщины.
Генерал-майор приказал Лафаргу следовать за собой. В избе послал Шлему за Иловайским.
– Твои ребята пошустрили. Никто не в претензиях. Но кольцо пусть отдадут. И письма. На что вам бумажки по-французски?
– Их давно уж выбросили.
– Ну, поспрошай.
Принесли. Нехотя, конечно. Особенно кольцо. Ссылались, что сочли письма шифровками и хотели доставить в штаб. Вот была бы умора штабным читать излияния какой-то Сусанны д’Эстре.
– Я ваш должник навеки.
У него таких долгов… И все неоплаченные.
– Расскажите мне честно о положении в Москве. С вас уже сняли показания. Исправьте все, что сказали ложно.
Француз насупился. Потом взял перо. Поколебался и склонился над собственным допросным листом. Уменьшилось число пушек, оказались вычеркнуты почти все лошади и очень резко сократилась численность.
– Вы издеваетесь?
– Ничуть.
Бенкендорф почесал нос.
– Как вам удается с такой скоростью дохнуть?
Лафарг вскипел.
– А как вам удается вести войну, не соприкасаясь с противником?
Раньше Александр Христофорович тоже бы взбесился. Теперь нет.
– Как видите, мы стоим.
– Вы стоите! – Лафарг не нашел слов. – Выпустили на нас поселян с дубинами! Это бесчестная, неправильная война!
Забавный малый.
Шурка откинулся на стуле и скрестил кончики пальцев.
– Вы врываетесь в их дома, оскверняете церкви, насилуете женщин и хотите, чтобы они не нападали на вас? Кто начал войну не по правилам?
– Мы по правилам заняли вашу столицу. Вы должны признать себя побежденными и сложить оружие.
– Херушки.
Отличное словцо. Шурка позаимствовал его у Потапыча.
– Что-что? – Разговор шел по-французски, и последней реплики пленный не понял.
– Мне только что в голову пришла блестящая идея, – отозвался Бенкендорф. – Мы почти одного роста. Многие из ваших отощали, и никто не удивится, что форма на мне висит…
Конечно, он не поехал один. Увязались Серж и Лев Нарышкин. Куда без них? Последний пришел вместе с Изюмским гусарским полком, где служил ротмистром. Шурка знал его еще по Петербургу – двоюродный брат Воронцова – почти родственник. Отточенные, изящнейшие манеры – детство провел в камер-пажах. Потом изросся и стал, как все Нарышкины, походить на грузина, особенно когда отпустил усы.
– Съездим «за границу», – ржал он. Так в войсках уже именовали Москву, занятую неприятелем.