Встал вопрос о командовании. Старшим по званию был братец Волконского.
– Вы летучими отрядами не руководили, – отрезал Бенкендорф. – Так не лезьте под руку. Серж, держись рядом.
Репнин-Волконский было возмутился. Но его никто не послушал.
Шурка подъехал к Катерине.
– Если придется выбирать, кого спасать первым?
Девица засмущалась. Было видно, кто ей милее белого света. Но она справилась с собой.
– Батюшку.
Бенкендорф кивнул. Молодец. Меллер боевой офицер, как-нибудь справится.
Он бы хотел оставить мадемуазель Шидловскудю дома, возле матери. Но тут заметил Елизавету Андреевну, державшую коня в поводу.
– Вы с ума сошли!
Она полоснула его чужим, холодным взглядом:
– Я дочь казачьего полковника. Что непонятно?
Оказалось, в наезде бабы очень к месту. Они держали заводных лошадей, оставляя мужчинам свободные руки.
Погоня тронулась через четверть часа после людей Ольховского. Впервые в жизни Шурка видел боевых холопов. У него воевали крестьяне, даже дворовые. Обычные люди, без навыков, с вилами и топорами. Но на Слободщине еще можно было встретить челядь, по велению барина превратившую военное ремесло в дело жизни. То были мастера! Они с презрением поглядывали на остальных и души не чаяли в предводителе.
Именно с такими головорезами Ольховский нападал на соседей. Остальные, не будь дураки, держали свою охрану, с ней путешествовали и с нею же сейчас пустились в погоню.
Странное то было зрелище. Два вооруженных весьма экзотическим оружием отряда, мчались один за другим по снежной дороге, и на каждом повороте ко второму присоединялись все новые и новые группы всадников. Ибо все соседи посчитали долгом отправить в свои имения гонцов за подкреплением. К тому моменту, как вдалеке замаячили белые башни Шаровки, Бенкендорф понял, что под его рукой находится не менее двух сотен верховых – сброда в самом прямом смысле слова. Командовать им не имелось никакой возможности. Холопы слушали своих господ, а те никого, воодушевленные только местью за обиды.
Значит, думать предстояло ему. А ни одна мысль на скаку в голову не лезла. Штурмовать дом Ольховского в лоб – положить половину людей. Без особой надежды на успех, поскольку во дворце, флигелях и службах явно засела челядь с ружьями. Применить хитрость – он не знал места. Но самое удивительное, остальные помещики вовсе не беспокоились подобными мыслями.
– Ни Меллера, ни предводителя уже не спасти, – громко рассуждал кто-то сзади. – Надо зажечь деревню и разгромить винокуренный завод.
Вот что их прельщало! Грабеж!
Александр Христофорович резко осадил коня.
– Господа! – его голос срывался от ветра, но был хорошо слышен. – Я не позволю вам ответить наездом на наезд. Сию минуту вы обижены и под защитой закона. Начнете сами жечь и убивать – станете уголовными преступниками.
В ответ зашумели. Их право! Их власть!
– Я не шучу. Сейчас вы можете отказать мне в повиновении. Но верьте: я приведу солдат. Пусть на это потребуется несколько дней. И каждого, кто решит грабить, найду и арестую.
– Зачем же мы приехали? – послышались голоса.
– За Шидловским и Меллером.
Такой оборот дела мало кого устраивал, и отряды начали отставать. Генерал глазом не успел моргнуть, как на дороге осталось человек пятьдесят. Очень мило!
– Надо взять языка, – Серж как всегда вертелся под рукой. – Из деревни Ольховского. Может, проведет нас к дому.
– Да, и покажет подземный ход, – съязвил Репнин-Волконский, чрезвычайно довольный фактом рассеивания большого отряда.
Но до тайных лазов дело не дошло.
Зимняя дорога не ухабиста. Лошади шибко выбивали дробь по наезженному санями снегу, временами даже переходя с рыси в галоп, но назвать его тряским язык не поворачивался. Генерал не смыкал глаз сутки, а спать в седле – первое, чему учится кавалерист в походе.