— Наливай.
Воронцов плеснул. Я глубоко выдохнул и выпил залпом.
— Как ощущения?
— А-а-а!!!
— Чувствуешь, как тепло струится по венам?
— Чувствую, как в желудке взорвался атомный реактор.
— Точнее и не скажешь, — Андрей засмеялся и тут же налил по новой. — Твоё здоровье!
Я выпил в третий раз.
Весь мир вокруг неожиданно переменился и заиграл новыми красками. В голове зашумел спирт. Через полчаса до меня вдруг дошло, что я уже не сижу, а танцую. Если это, конечно, можно было назвать танцем. Вместе с Андреем мы прыгали на жестяной крыше, как прыгают подростки на рок-концерте, предварительно убив себя смесью кислоты и таблеток. В голове играла громкая музыка, и я не понимал, откуда звучат эти скребущие гитарные рифы, откуда кричит хриплый голос Курта Кобейна.
Алкогольные призраки подняли меня над кровлей старого здания и раскружили так сильно, что я потерял последние остатки разума и целиком отдался опьяняющему угару. Трезвая воля вступила в схватку с семидесятиградусным ромом и проиграла.
Не знаю, сколько это длилось по времени. В какой-то момент из выходящего во двор окна показалось сморщенное лицо престарелой женщины. Старуха визгливо и недовольно прокричала нам что-то. Из-за трёхэтажного мата, которым она приправила свой монолог, я не понял всей сути, но, мне показалось, её тирада была связана с тем, что в мире развелось слишком много человеческих особей, и природа уже не в состоянии обеспечить всех их мозгами. Было что-то и про усатого советского диктатора, которого «на нас нет». В основном же, она призывала к тому, чтобы мы не засоряли человеческий генофонд и, разбежавшись с крыши, познали радость свободного полёта.
Честно признаться, нам стало немного стыдно, но остановиться мы уже не могли, и поэтому вновь разлили алкоголь по стаканам.
— Поджигай! — крикнул Андрей.
— Что? Зачем?
— Жги, говорю! Ну, давай! А, чёрт побери, дай сюда зажигалку. Вот так! Взгляни: перед тобой союз воды и огня. Что может быть прекраснее, чем это мимолётное единство двух противоположных стихий?!
— Мужское и женское начало, — сказал я, с трудом удерживаясь на ногах.
— Именно так! А теперь накрой стакан ладонью. Смелее! Перекрой кислород, и пламя угаснет. Вот! Отлично! Пей!
И я снова выпил, оставив всякую надежду вернуться обратно.
— Андрей…
Молчание.
— Андрей!
— А? Что? Чёрт, я опять задумался.
— Андрюх, мне кажется, я — святой Георгий.
Воронцов уставился на меня. Затем с подозрением взглянул на полупустую бутылку.
— Эка тебя унесло, дружище. Пора, пожалуй, приспустить паруса, — сказал он, закручивая пробку.
— Нет-нет, со мной полный порядок… Ай, чёрт! — я оступился и едва не свалился вниз.
— Аккуратнее! Присядь-ка лучше. Вот так, молодец. Что ты там говорил про Георгия?
— Я… Моё имя… Семь испытаний…
Я вдруг понял, что не могу связать слова в предложения. Алкоголь действовал слишком быстро. Последний раз я пил полтора месяца назад, в день, когда болтал с Аней о молодости и счастье, и теперь мой организм, отвыкший от спирта, явно не справлялся с его экстремальной дозой в крови.
Все мысли путались, и вместо подходящих слов в голову лезли лишь навязчивые куплеты «Нирваны». Одна и та же песня играла на телефоне Андрея, сбивая с толку.