Он открыл дверь, и Расмус ворвался в погреб.
— Глупыш, ты жив, — сказал он, пытаясь придать твердость своему голосу.
Затем он заплакал, потому что увидел сверток, лежавший так абсолютно безмолвно, так неподвижно и тихо среди всякого хлама на полу! Никакой живой собаки в этом погребе не было. Расмус это понял, и руки его задрожали, когда он, склонившись над свертком, начал его разворачивать.
В свертке лежала пара резиновых сапог. Старый плащ и пара резиновых сапог… и ничего больше… Расмус с дурацким видом таращился на эти вещи; прошло довольно много времени, прежде чем он понял, что в этом свертке никогда и не было никакого Глупыша, ни живого, ни мертвого.
Пораженный этим открытием, он посмотрел на Понтуса:
— Что они сделали с Глупышом, как ты думаешь?
И тут они с леденящей ясностью поняли, что этого им не узнать. Они пошли по ложному следу, а между тем Эрнст, естественно, уже давным-давно отправился с Глупышом в то тайное убежище, где никому его не найти и никому не услышать. А они сидели здесь… в погребе фру Андерссон!
— По крайней мере, мешок с серебром должен быть здесь! — сказал наконец Понтус.
Взяв карманный фонарик Расмуса, он осветил хлам, валявшийся на полу. Но Расмус по-прежнему сидел рядом с резиновыми сапогами. Какое ему до всего этого дело, пусть даже погреб битком набит серебром, если здесь нет Глупыша?
— Хотя ясно: хорошо, что его здесь нет, — сказал он. — Будь он здесь, он был бы мертв!
Во всяком случае, оставалась маленькая надежда: ему вернут Глупыша живым завтра вечером.
Понтус покончил с поисками. Он поднял крышку ларя, в котором тетушка Андерссон держала картошку. И вот он уже удовлетворенно похлопывает рукой лежащий там мешок.
— Отгадай, что тут? И отгадай, кто собирается взять мешок и немедленно бежать с ним в полицию?
Расмус устало покачал головой:
— Во всяком случае не мы. Ты, верно, не хочешь, чтобы они убили Глупыша?
Понтус тихо опустил крышку ларя:
— Нет, конечно нет! Я об этом не подумал.
Но Расмусу также пришлось бросить взгляд на мешок и ощутить, что он доверху набит серебром.
— Как ты думаешь, найдется кто-нибудь на свете, кроме нас, кто влип бы в такую чудную историю? — спросил он. — У нас — мешок, полный серебра, и мы ничегошеньки не можем с ним сделать. Ну ничегошеньки!
Понтус согласился, что это чудно. Началось все так хорошо, а кончилось так плохо. Может, им лучше было бы остаться дома в своих кроватях. Понтус зевнул; именно сейчас он почувствовал, как прекрасно спать в кровати.
Он похлопал Расмуса по плечу:
— Пожалуй, пойдем домой и ляжем спать?
— Да, пожалуй, — сказал совершенно убитый Расмус.
Жалко было видеть его таким печальным; Понтусу очень хотелось утешить его, хотя бы немножко. И внезапно он вспомнил: фотография Крапинки! Хоть что-то хорошее они, во всяком случае, сделали.
— Послушай, Расмус, отгадай, кто скоро отдаст Крапинке ее фотографию? — живо спросил он.
Но Расмус снова покачал головой:
— Во всяком случае не мы! Ты что, не понимаешь? Нельзя нам докладывать, что мы были дома у Йоакима сегодня ночью; тогда подумают, что это мы стибрили серебро, неужели до тебя не доходит?
Понтус стоял как пришибленный… До чего же абсолютно во всем неудачна их спасательная экспедиция!
— Ты прав! Мы ничегошеньки не можем сделать. Только, как сказал Альфредо, прикусить свой язык…