Альфредо покачал головой:
— Если собираешься избрать эту карьеру, будь готов ко всему понемножку.
— Ш-ш-ш, — прошептал Расмус, — и не мечтай, чтоб я стал каким-то там вором.
— Вот как, а я-то думал, ты хочешь полушить от меня то, что называется консультацией по выбору профессии? He-а, Расмюс и Понтюс, вам, верно, никогда не бывать какими-то там ворюгами. Остерегайтесь только булавок, — сказал он.
Понтус вопросительно взглянул на него:
— Булавок?
Альфредо кивнул:
— Да, инаше вам ни ворами, ни шпагоглотателями не стать. С булавок и нашалась моя погибель.
— Как это? — спросил Расмус.
— А вот так! Штобы стать шпагоглотателем, нашинаешь еще маленьким ребенком глотать булавки. А где бедному маленькому ребенку взять булавки, если не украсть их? Ну а дальше сами знаете, как это бывает…
Нашинаешь с булавки, коншаешь серебряными кубками… Так со мной и было.
Расмус взглянул на часы. Скоро пять… ничего себе воскресное утро! Он зевнул, и тут к ним подошел отец:
— Послушайте-ка, ребята, вы свое дело сделали. Я думаю, бегите-ка домой! — Он погладил Расмуса по взъерошенным волосам. — Забирай Глупыша, иди домой и ложись спать, иначе ты не проснешься к тому времени, когда мы пойдем на весенний праздник.
Альфредо сказал с философским видом:
— Подумать только, какой шудной может быть жизнь! Одни идут на праздник, а другие под арест!
— Да, само собой, — сказал Расмус. — Но ведь это немного зависит и от того, как себя поведешь.
Альфредо заискивающе улыбнулся его отцу.
— Этот Расмюс — красивый и умный ребенок! Хотя и непришесанный, — добавил он, бросив взгляд на взъерошенную шевелюру мальчика. — Если пойдешь на праздник, тебе придется немного пришесаться, так мне кажется.
Глава одиннадцатая
Воскресное утро… Какое чудесное изобретение! А это воскресное утро — самое лучшее из всех. Рядом с ним снова был Глупыш, так уверенно прижавшийся мордочкой к его руке, словно никогда не был в плену у разбойников. Расмус согнул ладонь над его темной головкой и пробормотал:
— Глупыш, я так тебя люблю, так люб…
Глупыш вздрогнул и тотчас проснулся. Он оживленно взглянул на хозяина.
— Э, нет, и не пытайся, — сказал Расмус. — Ты уже был на улице… в пять часов утра, будь добр, вспомни это!
Он посмотрел на часы. Двенадцать! Елки-палки! Ведь уже не воскресное утро, а ясный полдень, и скоро пора отправляться на весенний праздник.
Из кухни доносился слабый аромат жареной ветчины, а он валялся тут, разглагольствуя с самим собой — что лучше: остаться в кровати рядом с Глупышом или же встать и пойти завтракать. И тут он услышал, как кто-то приоткрыл дверь.
— Да, он уже проснулся, — сказала мама.
И они вошли к нему все вместе, мама, и папа, и Крапинка, и мама несла ему на подносе завтрак. Он внезапно забеспокоился.
— Я ведь не болен, — сказал он.
Мама была настоящим чудом, она обнаруживала, что у тебя температура, задолго до того, как ты сам это замечал, и тогда загоняла в постель, хочешь ты этого или нет. Но иногда в определенные дни, когда у тебя была, например, пустяковая письменная работа по географии и тому подобные контрольные и ты, лежа в кровати, придумывал, будто у тебя температура, да и в самом деле уже чувствовал, какой ты весь теплый и больной, она говорила лишь:
— Без глупостей! А ну встать — и бегом!