На следующий день, 19-го, я позвонил Хирота в Кугэнума. Рассказав ему о состоянии дел, я указал на необходимость материализовать любое российское посредничество до того, как оправдаются появившиеся незадолго до этого слухи о предстоящей встрече глав государств США, Великобритании и СССР. Мы договорились, что Хирота сделает все возможное, чтобы активизировать переговоры с Маликом.
20 июня я был принят императором и, согласно договоренности с премьером Судзуки, доложил ему о цели инициированных нами переговоров с СССР, о том, почему СССР представлялся нам наиболее подходящим посредником, и об осознании нами того факта, что Японии придется быть готовой щедро заплатить русским за любые оказанные услуги. Я также объяснил, как получилось, что вести эти переговоры было доверено Хирота и как проходили его беседы с Маликом. Император одобрил принятые меры как совершенно удовлетворительные. Он также отметил, что, поскольку последние доклады начальников штабов армии и флота высветили недостаточность оперативных приготовлений в Китае и даже в Японии, быстрейшее прекращение войны стало категорическим императивом и что он желает, чтобы достижению этой цели были посвящены все усилия, хотя бы их и могло оказаться недостаточно. Я ответил, что в военное время дипломатия, естественно, зависит главным образом от хода войны, что заключить мир на благоприятных для нас условиях не представляется возможным, но что я приложу все силы для выполнения его желания.
22 июня члены Высшего совета по руководству войной были вызваны к императору. По моим предположениям, эта аудиенция явилась следствием моего разговора с Кидо 15 июня относительно необходимости четкого изложения императором его пожеланий. Именно для этого император, видимо, и собирал независимых членов правительства и верховного командования. Я оказался прав. Император заявил членам Совета, что и внутри страны, и на международной арене достигнут критический рубеж, война приняла чрезвычайно угрожающий характер, и интенсификация бомбардировок будет все более увеличивать наши трудности. Поэтому он желает, чтобы, невзирая на сохранение в неизменном виде последнего решения совещания у императора, члены Совета приложили все усилия для скорейшего прекращения войны. Министр военно-морского флота ответил, что шесть членов Совета уже начали проводить консультации, цель которых совпадает с желанием императора, и что результаты будут доложены министром иностранных дел.
Хотя всего двумя днями раньше я подробно докладывал императору о консультациях и согласованных позициях членов Совета, я вновь в общей форме повторил свои разъяснения, поскольку полагал полезным сделать такой доклад в присутствии всех членов Совета. После моего выступления начальник Генерального штаба армии сказал, что предложение о заключении мира, которое окажет глубокое воздействие на ситуацию в стране и за рубежом, следует выдвигать только после исчерпывающего обсуждения и относиться к нему следует с предельной осторожностью. Император поинтересовался, не означает ли "предельная осторожность” нанесение еще одного удара противнику перед выдвижением предложения, но начальник штаба отрицал это. Дальнейшей дискуссии не последовало, и император, убедившись, что желающих высказаться нет, удалился.
Тем временем Хирота, действуя либо напрямую, либо через друзей, поддерживал контакт с Маликом, но их переговоры необходимо было ускорить. В ответ на мои настойчивые требования Хирота сообщил, что советской посол хочет знать, в чем конкретно состоят намерения Японии. Я поручил ему сообщить Малику, что главное желание Японии сводится к заключению соглашения о взаимной помощи и ненападении с целью поддержания мира на Дальнем Востоке, что в этой связи Япония готова согласиться на нейтральный статус Маньчжурии, отказаться от прав рыболовства в советских водах и, сверх того, оставляет открытой дверь для обсуждения любого другого вопроса, который мог бы быть поднят Советским Союзом. Встретившись с Маликом 29 июня, Хирота доложил мне, что посол обещал довести наше предложение до сведения своего правительства и по получении соответствующих инструкций возобновить переговоры. Чтобы приблизить решение вопроса, я информировал посла Сато о переговорах в Гора и поручил ему предпринять в Москве попытки содействовать их ускорению. Сато доложил, что высказал соответствующие просьбы в беседах с наркомом иностранных дел Молотовым и его заместителем Лозовским.
Еще до этого в американских радиопередачах уже часто говорилось о том, что Япония будет просить о безоговорочной капитуляции. Однако Япония не собиралась капитулировать безоговорочно. На деле, до самого конца, до окончательного принятия Потсдамской декларации Япония придерживалась позиции, в соответствии с которой она безоговорочно принимает Декларацию, но это не означает безоговорочной капитуляции. Безоговорочная капитуляция относилась только к вооруженным силам (о чем было четко заявлено в самой Декларации), но не к государству. Поэтому американская пропаганда подобного рода и настойчивые требования "безоговорочной капитуляции” в немалой степени тормозили движение к миру в Японии.
В какой-то момент, казалось, начал открываться еще один возможный путь к миру. Вскоре после только что описанных событий министр военно-морского флота Ёнаи сказал мне, что некто Даллес[131], американский представитель в Швейцарии, действуя через нашего представителя в Банке международных расчетов Китамура, передал японскому военно-морскому атташе в Берне, что Японии следовало бы безоговорочно капитулировать. Ёнаи спросил меня, кто такой этот Даллес и какие инструкции касательно ответа следует направить военно-морскому атташе. В то время Касэ Сюнъити, японский министр-посланник в Швейцарии, был, как и наш министр-посланник в Швеции, в неважных отношениях с военным и военно-морским атташе, приписанными к его миссии. Как в Швейцарии, так и в Швеции министры-посланники не могли работать в добром согласии с военными и военно-морскими атташе. Поэтому я еще раньше обратился к военному министру и министру военно-морского флота, а также к двум начальникам штабов с просьбой информировать своих представителей по телеграфу о недавних событиях. Как сказал мне Ёнаи, предложение Даллеса держалось в секрете от министра-посланника Касэ и военного атташе. На мой взгляд, сложившаяся ситуация давала хорошую возможность прощупать намерения США, и я предложил Ёнаи направить военно-морскому атташе в Берне следующие инструкции: поручить Кита-мура ответить Даллесу, что Япония не может рассматривать вопрос о согласии на безоговорочную капитуляцию, что любая капитуляция должна основываться на определенных условиях, а затем посмотреть, какова будет реакция американской стороны. Мы договорились, что министр военно-морского флота в соответствующем духе проинструктирует своего атташе, но через две-три недели, как сообщил мне Ёнаи, инструкции еще не были отправлены, и поскольку время ушло, мы от этой попытки отказались.
К концу июня военное положение, какой аспект его ни возьми, стало критическим. Воздушные налеты и развал транспортной системы привели к катастрофическому падению производства. Не говоря уж о резком сокращении выпуска самолетов, даже соль, столь необходимая для изготовления взрывчатых веществ, попала в разряд остро дефицитных товаров. Все более резкая нехватка продовольствия могла предвещать к зиме серьезные волнения населения. Казалось, что информированные круги и в официальном, и в частном секторах сознавали невозможность продолжения борьбы, и со всех сторон нарастало давление с требованием заключить мир. Министр сельского хозяйства и лесоводства Исигуро, министр без портфеля Сакандзи и другие министры специально обратились ко мне, чтобы поделиться своими опасениями.
Настроения неофициальных кругов выразили профессора Токийского императорского университета Намбара и Такаги, которые нанесли мне визит с целью побудить к скорейшему достижению мира. Я сказал им, что предпринимаемые мной шаги полностью соответствуют этой цели, и добавил, что был бы признателен, если бы профессор Такаги, эксперт по американским делам, мог бы предложить тот или иной план установления прямого контакта с какими-либо кругами в США на предмет попыток достичь мира посредством переговоров. К этой кампании примкнули политики, в том числе даже один член парламента — социалист, который хотел, чтобы я, несмотря на традиционно плохие отношения между Вторым и Третьим Интернационалами, организовал его поездку в Москву для установления контакта с Соединенными Штатами. И только от бывших сотрудников МИДа не поступало никаких обращений о необходимости прекратить войну, что казалось мне странным.
С другой стороны, связи между союзными державами тем временем становились все теснее: Т. В. Сун совещался с русскими в Москве, и поговаривали о новой встрече, в Потсдаме, между главами правительств США, Англии и СССР. Было абсолютно ясно, что позиция Японии становится все более уязвимой, и я стремился заложить первый камень на пути к миру до трехсторонней встречи. Однако в переговорах между Хирота и Маликом, несмотря на все усилия, не наблюдалось никакого прогресса, а когда я пригласил посла Малика к себе, чтобы выяснить его взгляды, он, сославшись на болезнь, не приехал. Когда мне доложили, что сотрудники советского посольства сообщили нашим ответственным представителям об отправке в Москву наших предложений об условиях мира не по телеграфу, а с курьером, я понял: питать надежды на переговоры с советским послом больше не приходится. Поэтому в самом начале июля я обсудил с премьером вопрос о немедленном направлении в Москву специального посланника с тем, чтобы предпринять шаги по пути к миру. Я имел в виду, что возглавит миссию принц Коноэ.
Обычно намеченного посланника информировал о назначении сам император, и принц, разумеется, счел бы за честь получить информацию так, а не иначе. Однако, учитывая возможные превратности подобной миссии, представлялось целесообразным сначала проинформировать принца Коноэ неофициально. Поэтому, посоветовавшись с премьером, я 8 июля в Каруидзава изложил принцу суть вопроса. Он высказал согласие отправиться в Москву в случае, если получит назначение, но заметил, что ему было бы неудобно быть связанным слишком жесткими инструкциями до отъезда. 9 июля я вернулся в Токио и немедленно доложил премьеру о результатах беседы с принцем Коноэ. Как сообщил мне премьер, 7-го числа император спрашивал у него, не следует ли направить в Москву специального посланника, чтобы ускорить решение вопроса. Он известил императора, что министр иностранных дел поехал в Каруидзава для консультаций с принцем Коноэ и что по возвращении мы приступим к реализации этого плана. На заседании 10 июля Высшему совету по руководству войной было сообщено о желании императора и моих консультациях с премьером в предшествующие дни. Я сказал, что нам не удалось определить позицию СССР, что переговоры Хирота с Маликом не получили развития и что при существующем положении дел на фронтах и в тылу, а также явно приближающейся конференции США, Англии и России мы можем потерять последний шанс, если немедленно не доведем пожелания императора о мире до сведения СССР. Поэтому, пояснил я, мы с премьером после тщательных обсуждений решили, что такое уведомление необходимо сделать, а по получении ответа советской стороны — направить специального посланника для ведения переговоров.
Расскажу теперь о дальнейшей судьбе плана. Пока мы занимались его проработкой, силы противника действовали вблизи японских берегов, а авиация осуществляла разрушительные бомбежки не только крупных, но и средних и малых городов в Канто, Тохоку, Тюгоку, на Хоккайдо, Кюсю — то есть почти по всей территории собственно Японии. Мы же не могли противопоставить этому никаких ощутимых оборонительных действий на суше и море. Казалось, мы чуть ли не сидим сложа руки перед лицом непрерывных атак. Я заявил верховному командованию, что при таком положении дел едва ли допустима даже мысль о дипломатических шагах. Если наши противники и СССР накануне трехсторонней конференции придут к выводу о полном истощении боеспособности Японии, они, разумеется, будут строить свои политику в отношении нашей страны, исходя именно из такой оценки. Даже если мы и одержим какие-то победы после конференции, они явятся слишком запоздалыми, чтобы способствовать достижению наших целей на дипломатическом поприще. Поэтому я настоятельно призвал высшее командование атаковать американские силы и нанести им тяжелый удар до начала конференции. Я также разъяснил необходимость таких действий императору и обратился в военное министерство и министерство военно-морского флота с просьбой воздействовать соответствующим образом на верховное командование. Военный министр Анами выразил полное согласие и конфиденциально сообщил мне, что он успел серьезно поговорить об этом с представителями высшего командования.
Возможно, небезынтересным будет краткий очерк моих отношений с военным министром. После краха Германии в конце апреля я имел возможность часто обмениваться с ним мнениями о китайской проблеме и о перспективах войны в Великой Восточной Азии. Тогда он еще окончательно не оставил надежды на возможность решения этой проблемы путем заключения сепаратного мира с режимом Чан Кайши. Он рассчитывал на заключение соглашения о прекращении военных действий в случае вывода наших войск из южного Китая (возможность такого вывода тогда рассматривалась) и на открытие тем самым пути к общему мирному урегулированию с Чунцином. Разделяя мое мнение о невозможности подобного урегулирования при посредстве Нанкинского режима, он, тем не менее, не вполне был уверен в правильности моего вывода о том, что нам не удастся заключить мир с Чунцином без участия США. В конце концов мы сошлись на том, что в ходе вывода войск, о котором говорил министр, армия должна предпринять попытку заключать локальные соглашения о прекращении военных действий.
Что же касается перспектив войны в Великой Восточной Азии, то генерал Анами был согласен с моим мнением, согласно которому с того момента, когда американцы захватят плацдарм на нашей территории, у Японии останется возможность только партизанских действий, и наше поражение будет лишь вопросом временем. Мы часто обсуждали эту проблему. Стратегия военного министра, исходившая из предположения о высадке противника в Японии сначала в июле, а затем в августе, предусматривала нанесение десантным силам, по возможности, тяжелейшего удара с последующим заключением мира.
Интересно, что генерал Анами разделял мой взгляд и по некоторым другим вопросам. Так, я неоднократно делал ему представления (в связи с такими проблемами, как освобождение бывшего посла Ёсида[132] и обращение с иностранцами) по поводу вредных последствий вмешательства военных ведомств (особенно жандармерии) в политику и по поводу неуместности (даже в целях ведения войны) Кабинета военных. Генерал Анами высказывал полное согласие с моими мнениями и иногда даже действовал в соответствии с этими высказываниями. Полагаю, именно проявлявшиеся при этом рудиментарные черты его мировоззрения оказались причиной того, что он, в конечном счете, не одобрил попытку государственного переворота, которую попытались совершить молодые офицеры в ночь окончания войны.
Хотя вылет специального посланника в СССР входил в компетенцию премьера и министра иностранных дел, я рекомендовал премьеру, чтобы посланник был информирован о своем назначении лично императором. Соответственно, 12 июля, по прибытии в Токио на первое заседание Японо-китайской ассоциации, принц Коноэ получил у него аудиенцию. Как впоследствии рассказывал мне принц, император спросил его, не следует ли ввиду необходимости прекращения войны срочно направить специальную миссию в СССР, и, получив ответ о желательности такой меры, попросил его отправиться в Москву. После заседания Японо-китайской ассоциации мы с принцем проследовали в официальную резиденцию премьера, где втроем обсудили наш план.
Я слышал массу нелепых слухов о предполагавшейся миссии Коноэ. Так, говорят, что император в ходе аудиенции приказал принцу телеграфировать о любых условиях, которые могли быть предложены в Москве, непосредственно ему. Ни в то время, ни впоследствии я не слышал ничего подобного от тех, кто, если бы это было так, должен был об этом знать. В частности, я спрашивал об этом маркиза Кидо, который был наиболее информирован в такого рода вопросах, и он сказал, что о таком указании ничего не слышал, да его и не могло быть. Поговаривают также, что вскоре после этой аудиенции на императора оказала сильное влияние телеграмма от посла Сато с рекомендацией пойти на безоговорочную капитуляцию Японии. Эту версию Кидо также отрицал. Да она и логически была невозможна, ибо в то время все информированные круги в Японии сознавали, что война должна завершиться чем-то очень похожим на безоговорочную капитуляцию, но мир, тем не менее, должен быть оговорен какими-то условиями. Разумеется, СССР никогда и не намекал, что не собирается предлагать нам ничего иного, кроме безоговорочной капитуляции.
В ходе упомянутого выше разговора принц Коноэ, премьер и я единодушно решили, что, поскольку события развиваются быстро и о наших намерениях необходимо сообщить другой стороне по возможности скорее, СССР следует поставить в известность не только о желании императора заключить мир, но и о плане отправки в Москву нашего специального посланника. В тот же вечер послу Сато были посланы инструкции сообщить наркому Молотову, что император, скорбя о все больших разрушениях и жертвах у народов воюющих сторон, искренне желает скорейшего окончания войны и с этой целью намеревается направить в Москву принца Коноэ в качестве своего специального представителя. Послу Сато предписывалось также получить согласие СССР на визит принца.
Сато доложил из Москвы, что, хотя 13 июля он запросил встречу с Молотовым, назначить ее не удалось, ибо тот был занят подготовкой к отъезду в Берлин. Поэтому он, Сато, попросил заместителя наркома Лозовского принять его в тот же день в 17 часов. Затем, в течение дня, поступило еще одно сообщение от Сато: он передал наш запрос Лозовскому, но спустя некоторое время заведующий отделом Японии информировал его, что ответ откладывается, ибо Сталин и Молотов перед поездкой в Берлин очень заняты. Мне показалось весьма странным, что высшие советские руководители под предлогом занятости подготовкой к отъезду отказываются принять нашего посла и откладывают ответ на столь неординарное обращение. Глупец, я не увидел истинной причины: в тот момент, когда прошло три месяца после поражения Германии, русские, в соответствии с обещанием, данным в Ялте, должны были напасть на Японию и, естественно, вовсе не желали встречаться с нашим послом или принимать у себя принца Коноэ.
Члены Высшего совета по руководству войной собрались на очередное заседание 14 июля. Премьер доложил об аудиенции принца Коноэ у императора, а я — о нашем сообщении Советскому Союзу. Был согласован состав делегации принца Коноэ. Однако когда мы подошли к обсуждению условий мира, военный министр и некоторые другие решительно заявили, что они должны быть выработаны с учетом того факта, что Япония еще не побеждена. Министр военно-морского флота и я возразили, что при рассмотрении условий мы должны исходить из возможности наихудшего развития событий в войне, и иногда бывает необходимо отступить назад, чтобы дальше прыгнуть вперед. Дискуссия была длительной, но к согласию члены Совета так и не пришли.
17 июля началась конференция Трумэна, Черчилля и Сталина в Потсдаме. 18 июля, получив аудиенцию у императора, я подробно доложил ему мнения правительства об этой конференции и сообщил о наших мерах в отношении СССР. Отвечая на вопрос императора, доведено ли наше сообщение до советских руководителей, я сказал ему, что, поскольку посол Сато 13 июля в 17 часов сообщил о желании Его Величества заключить мир, а Сталин и Молотов выехали из Москвы только во второй половине дня 14-го, то, конечно, они наше сообщение получили. Император сказал только,- что судьба нашего предложения отныне нам не подвластна, — она зависит не только от ответа другой стороны, но и от судеб самой Японии. Он также выразил удовлетворение тем, что мы сумели вовремя довести наше предложение до советских руководителей. Из американских источников, ставших доступными после войны, я узнал, что госдепартамент США направил в Потсдам проект декларации, разработанный бывшим послом Грю и другими в рамках подготовки к заключению мира с Японией, и после получения от русских информации о мирных устремлениях Японии этот проект был обнародован. Онто и получил известность как Потсдамская декларация. Если все это действительно так, то, значит, желание императора дошло не только до русских, но и до лидеров союзных держав, что и привело к миру на определенных условиях — условиях, изложенных в Потсдамской декларации. Следовательно, учитывая исход дела, можно сказать, что в общем наше предложение достигло цели.
19-го я получил телеграмму от посла Сато с докладом о полученной от советских властей информации: они не могут дать определенный ответ на наш запрос, ибо он не содержит конкретных предложений и не проясняет цели миссии Коноэ (хотя ранее телеграммы из Москвы приходили достаточно быстро, с этого момента важные сообщения из Москвы в Токио и обратно стали поступать с заметным опозданием). Вскоре Сато прислал еще одну телеграмму. В отсутствие перспектив заключить мир путем переговоров он рекомендовал безотлагательно пойти на безоговорочную капитуляцию. Однако правительство не могло принять решение о безоговорочной капитуляции, так как ему приходилось считаться с настроениями вооруженных сил и всего народа, который перенес огромные лишения. Оно должно было, разумеется, принимать во внимание и все предшествующие данному моменту события. В любом случае, если Японии предстояло безоговорочно капитулировать, обращаться за посредничеством к СССР не было необходимости. Поэтому я 21-го поручил Сато дать русским понять, что цель нашего обращения состояла в том, чтобы попросить советское правительство о добрых услугах в интересах скорейшего прекращения войны, и что принц Коноэ, если бы он поехал в Москву, должен был провести переговоры об урегулировании советско-японских отношений и попутно передать конкретное предложение Японии об условиях мира.
Поскольку телеграмма от 21-го июля была доставлена с опозданием, посол Сато выполнил мои инструкции 25-го. Он доложил, что Лозовский, выслушав его вежливо и внимательно, обещал передать разъяснения своему правительству и сообщить нам ответ как можно скорее.
ГЛАВА 6. Потсдамская декларация
Рано утром 26 июля, на следующий день после возвращения премьер-министра Черчилля в Лондон для ознакомления с результатами всеобщих выборов в Англии, в Потсдаме была опубликована совместная декларация от имени президента Трумэна, Черчилля и генералиссимуса Чан Кайши. Привожу текст этой Декларации:
Когда я прочел текст декларации, записанный с передачи американского радио, мне прежде всего подумалось, что формулировка "Ниже следуют наши условия" с чисто лингвистической точки зрения, очевидно, не означала бескомпромиссного требования безоговорочной капитуляции. Складывалось впечатление, что пожелания императора все-таки были доведены до сведения США и Англии, и имели результатом смягчение их позиции. По всей видимости, было в какой-то степени учтено и экономическое положение Японии. В то время как в отношении Германии предлагалось применить драконовскую меру возмездия в виде "Плана Моргентау”, низводившего ее до уровня "пастушеского государства”, суть экономических положений Декларации состояла в признании роли Японии как государства производящего (это предусматривал госсекретарь Хэлл в ходе японо-американских переговоров) и в отказе от суровых репараций с нее. Естественно, я испытал особое облегчение, читая эти положения.
В свете Атлантической хартии территориальные условия декларации представлялись мне неудовлетворительными, ибо, не говоря уж о независимости Кореи, Формоза и другие наши территории должны были быть уступлены в соответствии с требованиями Каирской декларации, а наш суверенитет сохранялся практически лишь в отношении четырех главных островов Японского архипелага. Что касается оккупации, то на ее счет имелись недоуменные вопросы. Оккупации, по-видимому это было так, подлежали специально отбираемые пункты Японии, и, в отличие от того, как поступили с Германией после ее капитуляции, в данном случае подразумевалась оккупация “гарантии ради” без учреждения разветвленной администрации. При этом, однако, оставался вопрос, будут ли включены в список отобранных пунктов Токио и другие крупные города. Кроме того, на мой взгляд. Декларация содержала некоторые неясности относительно формы будущего государственного устройства Японии, а формулировки, касавшиеся разоружения и военных преступников, могли в дальнейшем привести к определенным осложнениям. Поэтому я поручил заместителю министра иностранных дел Мацумото[133]тщательно изучить правовые аспекты декларации.
Одновременно я считал желательным вступить в переговоры с союзными державами с тем, чтобы получить некоторые разъяснения и добиться, пусть и небольшого, пересмотра неблагоприятных для нас частей декларации.
Мацумото Сюнъити
[131] Аллен Даллес, будущий директор ЦРУ, в то время работал в Бюро стратегических служб США.
[132] Ёсида Сигэру (1878-1967) -- дипломат, в 1936-38 годах был послом в Англии. После войны, в 1945 году, стал министром иностранных дел, затем в 1946-1954 годах с перерывами занимал пост премьера. Незадолго до прекращения войны был арестован жандармерией "Кэмпэй" по подозрению в опасных мыслях и был выпущен на свободу по ходатайству министра иностранных дел Того.
[133] Мацумото Сюнъити (1897-1987), профессиональный дипломат; в 19441945 годах был послом в Индокитае, а с мая по сентябрь 1945 года — заместителем министра иностранных дел. В 1952-1955 годах — посол Японии в Великобритании, с 1955 года — специальный посланник на лондонских переговорах по заключению мирного договора с СССР