В 3 часа дня Кабинет вновь собрался специально для обсуждения ответа американцев. Для начала я выступил с заявлением, которое, поскольку оно отражало возобладавшую в конце концов точку зрения, стоит изложить здесь достаточно подробно. Отклик США на наше обращение нельзя рассматривать как беспредельно обнадеживающий. Мы подняли вопрос о суверенитете императора и в ответ услышали, что во время оккупации суверенитет Японии не будет неограничен и в целях выполнения положений Потсдамской декларации высшей властью будет обладать Верховный командующий. Это не было неожиданностью. При оккупации, осуществляемой “гарантии ради”, суверенитет государства неизбежно ограничивается в той степени, в какой это необходимо для выполнения условий капитуляции. Тем не менее статус императора в принципе остается целым и невредимым, и, следовательно, пункт 2 ответа не является неприемлемым. Пункт 3 предусматривает, что император обязан выполнить условия капитуляции, что вполне естественно. Пункты 4 и 6 о передаче военнопленных и о сроках оккупации говорят сами за себя и не представляют каких-либо трудностей. Проблемы ставит пункт 5.
Я напомнил присутствующим, что идея установления формы государственного устройства свободным волеизъявлением народа содержится в Атлантической хартии, идеи которой нашли полное отражение в Потсдамской декларации. Но именно положение, согласно которому форма государственного устройства Японии должна быть определена самими японцами, выбивает почву из-под любых предположений о неизбежности вмешательства извне. Во всех случаях, даже если союзные державы намереваются вынести вопрос на референдум, невозможно даже предположить, что абсолютно лояльное большинство нашего народа не захочет сохранить традиционную японскую систему. С другой стороны, имеются веские основания полагать, что в среде союзников имеют хождение резко отрицательные взгляды на японскую императорскую систему, но лидерам США и Англии, как свидетельствует ответ Бирнса, удалось в определенной степени удержать их в приемлемых рамках. Если мы сейчас потребуем пересмотра формулировок ответа, мы, как это произошло в случае с пактом Келлога - Бриана, ничего не добьемся, а если мы будем настаивать на дальнейшем обсуждении вопроса, то вполне возможно, что у союзников возобладает более жесткий подход, что выльется в требование ликвидировать императорский дом. В этом случае нам придется смириться с полным разрывом переговоров. Но, заключил я, коль скоро решение совещания у императора от 9 августа содержало признание того факта, что продолжение войны невыносимо, даже если и не невозможно, то, несмотря на любые риски, переговоры о капитуляции должны быть завершены на данной стадии.
Отвечая на мое длинное выступление, военный министр Анами выразил разочарованность двумя пунктами в ответе союзников: его не устраивали подчинение императора власти Верховного командующего и определение окончательной формы государственного устройства Японии свободным волеизъявлением народа. Его поддержали еще два-три члена Кабинета, которые высказались в том плане, что государственное устройство Японии существует со времен богов и не должно определяться волей народа, а также что у нас нет иного выбора кроме продолжения борьбы, ибо солдаты императора не вынесут насильственного разоружения. Я выступил против всех подобных суждений. Мою позицию разделил и министр военно-морского флота. Затем неожиданно последовало обескураживающее заявление премьера: если нам будут навязывать разоружение, продолжение войны будет неизбежным. Чтобы обойти трудности, к которым неминуемо привела бы эта новая постановка вопроса, я решил, что лучше всего прекратить заседание Кабинета и заявил: "Поскольку официальный ответ союзников еще не поступил, целесообразнее всего продолжить дискуссию после его получения”. И заседание было отложено до следующего дня.
Я немедленно прошел в кабинет премьера и укорил его, сказав, что не время поднимать вопрос о разоружении и что бесконечные словесные перепалки по поводу ультиматума противника совершенно бесполезны. Если мы не собираемся стать пассивными свидетелями провала мирных переговоров, подчеркнул я, нам остается лишь принять ответ противника в его нынешнем виде. Как известно самому премьеру, император не желает продолжения войны, и помимо того, что мнение императора как Верховного главнокомандующего, само собой разумеется, должно возобладать над остальными, на карту поставлен вопрос о существовании императорского дома. Я предупредил адмирала, что, если мнения премьера и Кабинета будут склоняться в пользу продолжения войны, то мне придется доложить императору свое особое мнение в индивидуальном порядке.
Затем я проинформировал о возникших осложнениях лорда-хранителя печати Кидо, но он заверил меня, что даже без нашего повторного доклада император, несомненно, намеревается принять ответ союзников без дальнейших обсуждений. Кидо вызвался сам поговорить с премьером и вечером сообщил мне по телефону, что после их беседы адмирал Судзуки все понял.
13 августа в 8.30 утра в официальной резиденции премьера собрались члены Высшего совета. Военные вновь стали настаивать на неприемлемости пунктов 2 и 5 в ответе Бирнса, на необходимости внести в них поправки, а также выдвинуть дополнительные предложения относительно оккупации “гарантии ради” и разоружения. Я вступил с ними в спор, повторив доводы, высказанные накануне на заседании Кабинета, и добавил, что предложение о новых требованиях абсурдно, так как на последнем совещании у императора его величество уже выразил желание отказаться от них. Меня поддержали премьер и министр военно-морского флота, но тем не менее дискуссия затянулась на несколько часов. Когда же в ходе обсуждения вновь встал вопрос о возможном продолжении войны, военный министр Анами и начальник штаба Умэдзу ограничились утверждением, что в случае разрыва переговоров мы можем провести еще одно сражение, но они не могут обещать окончательной победы. По завершении заседания я получил очередную аудиенцию, где доложил об официальном получении ответа союзников. Выслушав мой подробный рассказ о событиях прошедших суток, император сказал, что одобряет мое мнение, о чем мне следует сообщить премьеру.
В 4 часа дня Кабинет продолжил заседание, прерванное накануне. В тот период на заседаниях и Кабинета, и Высшего совета всегда присутствовал военный министр Анами — мой главный оппонент. Наши споры часто меня утомляли и вызывали досаду, но в той напряженной обстановке личные чувства не должны были вредить исключительно искреннему обсуждению проблем, которые поглощали нас целиком и полностью, и до самого конца ничто не омрачало моих личных отношений с генералом Анами.
Недовольство в рядах армии нарастало. С 12 августа стали поступать частые сообщения о планах совершения государственного переворота — например, путем захвата императора и его изоляции от Кабинета министров. Положение становилось весьма тревожным. Полицейская охрана моего дома резко усилилась. Я сознавал, что на военного министра известным образом влияют действия молодых армейских офицеров, которые несли ответственность за создание указанного положения. И на заседаниях Кабинета, и в других местах он то и дело разглагольствовал о необходимости и дальше торговаться об условиях капитуляции, поскольку, по его словам, мы можем провести еще одно сражение. В таких случаях я каждый раз с не меньшей решимостью выступал в пользу немедленного принятия Потсдамской декларации. То ли 12, то ли 13 августа военный министр попытался склонить на свою сторону премьера Судзуки, барона Хиранума и лорда-хранителя печати Кидо, но я блокировал его усилия с помощью постоянных контактов с премьером и бесед с Кидо, которые я имел всякий раз до и после своих частых аудиенций у императора.
О настроениях военного министра Анами в то время написано многое. В ходе наших встреч по разным поводам он часто говорил о том, чтобы “вырвать жизнь из когтей смерти”. По моим наблюдениям, он был одержим стремлением нанести противнику еще один тяжелый удар прежде, чем будет заключен мир. Как выяснилось впоследствии, он, в конце концов, перестал настаивать на этой идее. Существовала однако опасность того, что, если бы военный министр и другие члены руководства армии, не будучи психологически готовы к миру, испытали давление из любого источника в пользу его достижения, внутриармейская оппозиция могла бы взять верх, последовал бы взрыв насилия, и все мирные усилия оказались бы под угрозой. Разумеется, способность военного министра в тот период держать растущее недовольство своих подчиненных под контролем и успешно провести армию через величайший кризис смогла проявиться благодаря решению императора, но в немалой степени ее объясняет и тот факт, что в ходе длительных и серьезных дискуссий на заседаниях Высшего совета по руководству войной и других структур каждый член Высшего совета сумел утвердить в своем сознании генеральный курс на прекращение войны.
На послеполуденном заседании Кабинета 13 августа военный министр, казалось, то и дело предавался каким-то грезам и, хотя на утреннем заседании Высшего совета он нес основное бремя спора со мной, теперь его страсть к возбуждению противоречий приутихла. Некоторые, например, министр внутренних дел Абэ и другие министры, выступили за попытки дополнительного смягчения условий союзников и высказали намерение в случае необходимости продолжать войну. Я ответил, что, судя по положению, в котором пребывали союзные державы, дальнейшие подходы к ним с нашей стороны не только будут безрезультатными, но и заставят их усомниться в искренности нашего желания заключить мир. Ответ Бирнса, безусловно, представлял собой наименьшее общее кратное условий нескольких союзников, и коль скоро мы собирались заключить мир в интересах реконструкции Японии и благоденствия человечества, нам было крайне необходимо принять их в неизменном виде. Министр военно-морского флота Ёнаи разделил мою точку зрения, но кое-кто продолжал ее оспаривать. Тогда премьер провел опрос членов Кабинета. Министр вооружений Тоёда не определил свое мнение, министр без портфеля Сакураи делегировал решение премьеру; министр военно-морского флота Ёнаи, министр финансов Хиросэ, министр сельского хозяйства и лесоводства Исигуро, министр образования Ота, министр социального обеспечения Окада, министр транспорта Кобияма, министры без портфеля Ясуи, Сакондзи и Симомура наряду со мной высказались в пользу принятия Потсдамской декларации. Военный министр Анами, министр юстиции Мацудзака и министр внутренних дел Абэ выступили против. Перед лицом продолжающегося расхождения во мнениях премьер вновь прервал заседание.
Я не верил, что военный министр позволит использовать себя для какой бы то ни было попытки государственного переворота. Однако меня преследовали опасения, что мятежные настроения офицеров вынудят его уйти в отставку или что в противном случае могут возникнуть беспорядки. Эти опасения диктовали необходимость немедленного принятия решения, и я указал на это премьеру Судзуки сразу после закрытия заседания Кабинета. Он заявил, что направится во дворец за решением императора.
В тот вечер я давал небольшой давно запланированный обед в честь двух бывших послов высокого ранга. Неожиданно мне передали сообщение от начальников штабов армии и ВМФ с просьбой о немедленной встрече. Ответив, что приму их в официальной резиденции премьера, я покинул своих гостей и направился на беседу, которая длилась с 9 до 11 часов. Мы не продвинулись ни на шаг и лишь пережевывали доводы, которые высказывались на утреннем заседании Высшего совета. Во время беседы в кабинет ворвался заместитель начальника штаба ВМФ Ониси[136] и с жаром стал доказывать двум начальникам штабов, что приемлемость или неприемлемость американского ответа — вопрос несущественный, а главное состоит в том, что вооруженные силы утратили доверие императора, их Верховного главнокомандующего. Поэтому "необходимо представить императору план, позволяющий одержать победу, и попросить его пересмотреть принятое решение” Нас не победить, кричал он, если мы решительно рискнем жизнями двадцати миллионов японцев, сведенных в отряды камикадзэ. Поскольку даже начальники штабов никак не комментировали эти заявления, Ониси повернулся ко мне и потребовал: "А что думает министр иностранных дел?" Я ответил: "Если бы только у нас была хоть какая-то реальная надежда на победу, никому даже на мгновение не пришла бы в голову мысль о принятии Потсдамской декларации, но выигрыш одного сражения не выиграет нам войну”.
Покинув резиденцию, я на обратном пути зашел в МИД и просмотрел телеграммы наших посольств и записи зарубежных радиопередач, которые показывали все возраставшую серьезность наших бедствий. В автомобиле по дороге домой я размышлял о том, что даже если мы пойдем на жертву двадцати миллионов японцев, они станут легкой добычей вражеской техники и артиллерийского огня. Мы могли вынести все что угодно, если бы это обещало хоть какую-нибудь отдачу, но стрелы и бамбуковые копья, на которые уповали наши военные, не обещали ничего. Их невежество в отношении характера современной войны не укладывалось в моем сознании. В любом случае тянуть больше было нельзя, и, думал я, было совершенно необходимо, как и планировал премьер, уже утром принять окончательное решение.
14 августа я присутствовал в официальной резиденции премьера на чрезвычайном заседании Кабинета. Сразу по прибытии премьер отвел меня в сторону и сообщил о своем намерении немедленно провести в присутствии императора совместное заседание Кабинета с высшим командованием и решением императора раз и навсегда покончить с проблемой капитуляции. К тому же, добавил он, тема эта уже навязла в зубах, ничего нового сказать нельзя, и император в полной мере информирован о проблеме в целом. Поэтому премьер хотел, чтобы на совещании у императора были бы представлены лишь аргументы, идущие вразрез с моим мнением. “Отлично”, — сказал я, полностью с ним согласившись. Вскоре все члены Кабинета были вызваны во дворец (нас уведомили, что, поскольку вызов на аудиенцию был неожиданным, официальная форма одежды не обязательна, но министрам, которые в разгар лета были даже без галстуков, пришлось одолжить их у секретарей, что позволило соблюсти минимум требуемого в такие случаях приличия). Все мы — министры-члены Кабинета, начальники штабов и другие участники совещания у императора 9 августа, собрались в бомбоубежище.
Появился император, и премьер заявил, что после всестороннего рассмотрения ответа союзников на наше обращение от 10 августа ни члены Высшего совета, ни Кабинет не смогли придти к единому мнению. Охарактеризовав позицию министра иностранных дел и противостоящие ей взгляды, премьер попросил моих оппонентов выступить в присутствии императора и предоставил слово сначала генералу Умэдзу, а затем адмиралу Тоёда и генералу Анами. Представители армии утверждали, что нам следует продолжить переговоры с Соединенными Штатами, так как принятие Потсдамской декларации на условиях, изложенных в американском ответе, создало бы угрозу нашей национальной государственности, а при отсутствии уверенности в ее сохранении у нас нет иного выхода, кроме продолжения борьбы даже ценой сотни миллионов жизней[137]. Мнение начальника штаба ВМФ было более умеренным: он лишь сказал, что, коль скоро невыносимо, поступаясь чувством собственного достоинства, принимать американский ответ в его нынешнем виде, было бы целесообразно еще раз поставить на обсуждение наши взгляды. Другим участникам совещания премьер слова не дал.
Затем выступил император: "Хоть это было и нелегко, но по зрелом рассмотрении условий внутри страны и за ее пределами, и особенно учитывая ход войны, я твердо решил принять Потсдамскую декларацию. Моя решимость не поколеблена. Я выслушал споры по поводу недавнего ответа союзных держав, но считаю, что в общем они подтверждают мое понимание ситуации. Что касается пункта 5 Потсдамской декларации, то я согласен с министром иностранных дел в том, что этот пункт не имеет в виду подрыв национальной государственности Японии. Однако если в настоящий момент войну не прекратить, боюсь, что национальная государственность будет уничтожена и народ погибнет. Именно поэтому мое пожелание состоит в том, чтобы мы вынесли невыносимое, приняли ответ союзников и таким образом сохранили бы государство как государство и избавили моих подданных от дальнейших страданий. Я хочу, чтобы все вы действовали в соответствии с этим пожеланием. Военный министр и министр военно-морского флота сообщили мне о наличии оппозиции в армии и на флоте. Я хочу, чтобы все рода войск также побудили к пониманию моих пожеланий”. Слушая эти разумные и исполненные милосердия слова и понимая чувства императора, все присутствующие плакали. Сцена была невыразимо торжественной и трогательной. Возвращаясь по длинному коридору к машинам и затем, продолжая заседание Кабинета, каждый из нас снова и снова проливал в душе невидимые миру слезы.
Во время заседания Кабинета после совещания у императора я вызвал своего заместителя и поручил ему составить уведомление о капитуляции в адрес союзников. Рассмотрение членами Кабинета проекта Императорского рескрипта, подлежавшего публикации, завершилось только вечером, когда он и был представлен императору (рескрипт обнародовали в И часов вечера 14 августа). По завершении заседания Кабинета, когда мы еще сидели за столом, ко мне подошел военный министр Анами и, приняв строго официальный вид, сказал: "Я видел составленный министерством иностранных дел проект сообщения союзным державам относительно оккупации и разоружения. Не могу выразить, как я Вам признателен. Если бы я знал, что вопрос будет решаться таким образом, я не счел бы необходимым так горячо выступать на совещании у императора”. Я ответил, что, хотя и был против выдвижения этих пунктов в качестве условий принятия Декларации, у меня, о чем я неоднократно говорил, нет возражений против того, чтобы выразить их в качестве наших пожеланий. Анами вновь суховато поблагодарил меня: “Я весьма обязан Вам за все, что Вы сделали". Я ощутил поверхностный характер его вежливости, но во всяком случае все мы расстались с улыбками и выражениями взаимного удовлетворения по поводу того, что дело закончено.
Поздним вечером 14 августа правительствам США, Великобритании, СССР и Китая через правительства Швейцарии и Швеции было сообщено о том, что император обнародовал Рескрипт о принятии Потсдамской декларации и готов в этой связи принять необходимые меры. В ночь с 14-го на 15-е в Токио возникли беспорядки. Часть дивизии Императорской гвардии, расквартированная на территории дворца, намереваясь захватить пластинку с записью Рескрипта об окончании войны, которую император подготовил для выпуска в эфир 15 августа, восстала против старших офицеров, в результате чего пролилась кровь. Были совершены нападения на частные резиденции премьера Судзуки и барона Хиранума. Рано утром нам доложили о самоубийстве военного министра, и его поведение прошлым вечером стало мне понятным. В ту ночь и в последующие дни многие покончили с собой.
Сообщение, которое так тронуло генерала Анами, было через швейцарское правительство направлено Соединенным Штатам рано утром 15 августа. В нем говорилось:
Во второй половине дня 15 августа наш министр-посланник в Швейцарии доложил мне, что министр-посланник США потребовал от него передать союзникам собственность и архивы японских посольств и консульств в нейтральных странах. Я ответил, что он не должен выполнять это требование, поскольку оно не содержится ни в одном из положений Потсдамской декларации.
Официальное совещание Тайного Совета было назначено на 10 часов утра 15 августа, но ввиду ночных беспорядков во дворце его пришлось отложить, и оно началось в присутствии императора лишь в половине двенадцатого. Я подробно доложил о прекращении войны. Ровно в полдень был сделан перерыв, чтобы прослушать по радио Императорский рескрипт о капитуляции. Слушая слова, свидетельствовавшие о несказанном добросердечии и бескорыстии императора, я мысленно видел, как им внимает весь народ, потрясенный, подобно всем нам, до глубины души. Затем совещание продолжилось, и тайные советники задали несколько вопросов. Генерал Хондзё[138] высказал опасение по поводу продолжительности оккупации, но, похоже, успокоился, когда я объяснил, что с учетом ее характера (оккупация “гарантии ради”) и в свете последних прецедентов она едва ли слишком затянется. Меня глубоко тронул советник Фукай, который сказал, что, хотя он был крайне озабочен исходом войны и ныне рад ее окончанию, что, хотя, разумеется, этим результатом мы обязаны восхитительной добродетели императора, при всем при том он чрезвычайно благодарен правительству и, особенно, министру иностранных дел за их неустанные усилия и благодарен настолько, что, невзирая на болезнь, пришел на эту встречу, чтобы выразить свою признательность.
Перед заседанием Тайного Совета премьер советовался со мной об отставке Кабинета, и я сказал, что считаю это меру абсолютно целесообразной. В 2 часа дня, сразу после заседания Тайного Совета, премьер собрал Кабинет и предложил всем составом подать в отставку на том основании, что для принятия решений в момент кризиса, связанного с капитуляцией, пришлось дважды побеспокоить императора и что нас должны сменить люди помоложе, которые лучше справятся с восстановлением страны. Все министры одобрили это предложение, и премьер представил отставку Кабинета императору.
Приказ императора о прекращении военных действий был объявлен в полдень 16 августа. Учитывая нарушения линий связи, было подсчитано, что потребуется два дня, чтобы приказ был получен всеми войсками на территории собственно Японии, шесть дней — в Маньчжурии, Китае и в Южных морях, и двенадцать дней — в Новой Гвинее и на Филиппинах. Это расписание было передано союзникам.
Затем напряжение спало. Принц Хигасикуни, которому было поручено формирование нового Кабинета, попросил меня остаться на посту министра иностранных дел, но я отказался. Я не чувствовал никаких угрызений совести из-за участия в проведении в жизнь решения о капитуляции. Я действовал только в соответствии с желанием императора и как японец ничем не нарушил его волю. Однако выдвинутые премьером Судзуки причины отставки в полной мере относились и ко мне. Более того, хотя я и работал над мирным решением американо-японского конфликта в 1941 году, теперь, когда мы потерпели поражение, я мог быть признан военным преступником, поскольку являлся министром иностранных дел в момент начала войны. Поэтому я не хотел своим присутствием ставить новое правительство в неловкое положение.
Того Сигэнори в отставке (сентябрь 1945 г.)
Кабинет Хигасикуни приступил к исполнению своих обязанностей, и министром иностранных дел в нем стал Сигэмицу. 18 августа я передал ему принятые в свое время от него же дела министерства иностранных дел и министерства по делам Великой Восточной Азии, выступил перед сотрудниками двух министерств с рассказом о том, как было достигнуто решение о капитуляции, и навсегда ушел из общественной жизни.
Я унес с собой и до сих пор храню неискоренимые воспоминания о том времени. Когда ныне я думаю о тех днях, перед моим взором встает тот эпизод на совещании у императора, когда Его Величество принял решение о капитуляции, и я вновь испытываю те же чувства, что испытывал тогда: хотя будущее Японии бесконечно, следует считать неоценимым благодеянием прекращение самой ужасной из войн, положившее конец агонии нашей страны и спасшее миллионы человеческих жизней. Дело моей жизни сделано, и то, что теперь выпадет на мою долю, не имеет значения.
Рукопись закончена 14 марта 1950 г.
Приложения
[136] Вице-адмирал Ониси Такидзиро (1891-1945), командующий 1-ой авианосной эскадрой на Филиппинах в 1944-1945 годах и заместитель начальника генерального штаба ВМФ с мая 1945 года, считался автором идеи о создании частей летчиков-самоубийц (камикадзэ). Когда Япония капитулировала, Ониси, сам будучи пилотом, вылетел на истребителе в воздушное пространство над морем и исчез
[137] "Смерть в сражении ста миллионов" ("итиоку гёкусаи") — излюбленный лозунг патриотов военного времени. "Сто миллионов" включали в себя и население Кореи.
[138] Генерал и барон Хонлзс Сигэру (1876-1945) в качестве главнокомандующего Квантунской армией в 1931-1932 годах был одним из организаторов "Маньчжурского инцидента" и успешно руководил созданием государства Маньчжоу-го Выйдя в отставку в 1936 году, он был назначен тайным советником Будучи объявлен военным преступником, в ноябре 1945 года совершил самоубийство