5 апреля, в последний день пребывания у власти Кабинета Койсо, СССР уведомил нас о невозможности продления советско-японского Пакта о нейтралитете. Срок действия этого пакта истекал годом спустя, и в ответ на предыдущий запрос, сделанный министром иностранных дел Сигэмицу через посла Сато в феврале 1945 года, мы получили заверения в том, что на Ялтинской конференции никаких консультаций по поводу Японии между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем не проводилось. Однако, поскольку Сталин в ноябре 1944 года назвал Японию агрессором и, особенно, поскольку в заявлении об отказе СССР от продления Пакта о нейтралитете в качестве причины был выдвинут тот факт, что Япония помогает противнику СССР — Германии и сражается с союзниками СССР — Америкой и Англией, избавиться от подозрений в отношении Советов не представлялось возможным.
Но я чувствовал себя обязанным сделать все от меня зависящее в сфере отношений с СССР. Начал я с того, что на первом приеме, который я давал для дипломатического корпуса вскоре после вступления в должность министра иностранных дел, я заявил советскому послу о нерушимости обязательств СССР по Пакту о нейтралитете. Кроме того, я поручил послу в Москве Сато добиться от Советского правительства заверений, касающихся намерений СССР. Посол Сато доложил, что 27 апреля нарком иностранных дел Молотов заверил его, что позиция СССР в связи с сохранением нейтралитета остается неизменной. Тем не менее, начиная еще с последних чисел марта, наблюдались все более крупные переброски советских сил на восток. Вскоре после того, как я приступил к обязанностям министра, ко мне приехал заместитель начальника Генерального штаба армии генерал Кавабэ с подчиненными и, представив детали концентрации сил Красной Армии в Сибири, попросил сделать все возможное для того, чтобы предотвратить участие России в войне. Аналогичные просьбы поступили от заместителя начальника Генерального штаба ВМФ адмирала Одзава и начальника Генерального штаба армии генерала Умэдзу[124]. К тому же мне стало известно о критике в адрес посла Сато, но рассматривать вопрос о его замене я не мог, во-первых, потому, что найти лучшего кандидата на эту должность было довольно трудно, а, во-вторых, потому, что оставлять этот пост вакантным даже на месяц в столь критический момент нам было крайне невыгодно.
Дважды, осенью 1942 года и летом 1943 года, у нас была возможность выступить в роли посредника между Россией и Германией, но возможность эта была давно упущена. Последующие попытки улучшить отношения между Японией и СССР, как я уже говорил, оказались безрезультатными из-за бесконечных колебаний правительства по поводу решения о том, какую компенсацию следует предложить русским, а американцы тем временем усердно их обхаживали, и в Тегеране и Ялте состоялись встречи трех глав государств — наших противников. Время, когда мы могли бы прибегнуть к каким-либо остроумным приемам с целью склонить СССР на свою сторону, явно прошло. Но ведь полное и окончательное присоединение СССР к нашим противникам было бы для Японии фатальным. Нам было крайне необходимо помешать вступлению Советского Союза в войну против Японии. Более того, поскольку дальнейшее продолжение войны стало для Японии столь тягостным, к проблеме России следовало подходить уже не просто с точки зрения сохранения ею статуса невоюющей стороны, а с точки зрения прекращения войны. Я намеревался идти вперед к скорейшему заключению мира и был преисполнен решимости воспользоваться в этих целях пожеланиями военных. Многие из них, не понимая, что наши возможности предпринять позитивные меры в отношении СССР утрачены, требовали, чтобы мы обратились к нему за помощью в нашем противодействии США и Великобритании. Например, представители командования наших ВМФ выразили желание закупить у Советского Союза нефть и самолеты и в обмен были готовы отдать несколько крейсеров. Я отклонил это предложение и убедил их в том, что снабжение Японии военным снаряжением означало бы для русских нарушение нейтралитета, и пойти на это СССР смог бы только в том случае, если бы принял решение воевать на стороне Японии, а международный климат того времени начисто исключал такую возможность.
Победой над Германией СССР в немалой степени был обязан поддержанию Японией нейтральных отношений с ним, что высвобождало ему руки на востоке. Несмотря на это, позиция Японии и особенно японской армии в течение многих лет вызывала у русских сильнейшие подозрения и обусловила их твердую решимость нейтрализовать нашу страну. Поэтому Япония не только не могла питать реальных надежд на проявление какой-либо благосклонности со стороны СССР, но должна была понимать, что, когда истощение ее национального потенциала в ходе войны станет очевидным, он вместо переговоров с нею, вероятно, окончательно солидаризуется с Соединенными Штатами и Англией с целью принять участие в дележе плодов победы. В тот момент, когда СССР был связан тесными узами с Америкой и Англией, нам уже было слишком поздно строить какие-либо планы в попытке побудить его действовать в наших интересах. Даже наши усилия, направленные на то, чтобы убедить СССР придерживаться нейтралитета, могли быть вознаграждены только в том случае, если бы они прилагались в то время, когда Япония еще сохраняла какие-то резервы могущества, и если бы она была готова предложить щедрый quid pro quo за любые виды содействия. В тот момент важно было обеспечить достижение единого мнения по названным аспектам данной проблемы в самой Японии.
ГЛАВА 5. Курс на прекращение войны
С самого начала войны меня не покидали мысли о поисках путей ее прекращения, и, пожалуй, только поэтому я согласился занять пост министра иностранных дел в кабинете Судзуки. Согласно предложениям командования армии и военно-морского флота мои действия должны были быть нацелены на предотвращение вступления в войну России, и я рассматривал эти предложения как ниспосланную Богом возможность вывести Японию именно на тот путь, который мне представлялся необходимым — на путь мира.
Поскольку выработка основ военной политики входила в функцию Высшего совета по руководству войной, я счел наиболее целесообразным действовать через эту организацию. Однако опыт участия в работе его предшественника — Совета по межведомственным связям — позволил мне осознать, что официальные встречи, на которых, помимо членов, присутствовали и секретари, не очень-то позволяли первым высказываться открыто и без обиняков. Более того, такие встречи всегда имели тенденцию обретать чрезмерно формальный характер, где, как от них и ожидалось, одобрялись наиболее воинственные мнения и делались жесткие заявления. На мой взгляд, избежать этого пустоговорения можно было только при проведении менее формальных совещаний с участием исключительно членов Совета, что способствовало бы откровенному обмену мнениями. Свое предложение я высказал генералу Умэдзу, когда он во второй раз обратился ко мне с просьбой обсудить вопрос о предотвращении вступления СССР в войну.
Генерал Анами Корэтика как в присутствии императора.
Генерал солидаризировался со мной, и мы договорились, что он заручится поддержкой военного министра Анами1, а я представлю свои соображения премьеру и министру военно-морского флота Ёнаи[125] [126]. Все они согласились с моим предложением, в результате чего примерно с 10 мая мы стали проводить "совещания членов Совета" с участием только премьера, военного министра и министра военно-морского флота, начальников штабов армии и флота и министра иностранных дел.
В пору правления кабинета Судзуки заседания Высшего совета как таковые проводились крайне редко и не иначе Совещания же членов Совета стали частыми, и именно на них рассматривались все важные вопросы, связанные с прекращением войны. Следует воздать должное этим совещаниям, ибо там, невзирая на непримиримые расхождения во мнениях, до самого конца царила гармония, которая обеспечивала успешное обсуждение таких вопросов. Когда в ходе дискуссий мы примерно в середине мая подошли к изучению необходимости работать в интересах достижения мира, один из военных участников предложил засекретить их, поскольку имелись опасения, что разглашение существа нашего обмена мнениями может серьезно подорвать моральный дух вооруженных сил. Это предложение было единогласно принято, ввиду чего даже заместители министров и заместители начальников штабов, не говоря уж о других подчиненных, не подлежали введению в курс дела. Даже в МИДе полная секретность в отношении дискуссий сохранялась в течение всего июня - ни один человек не был информирован.
В общем план удался — содержание наших дискуссий, долгое время неведомое никому, кроме членов Совета, вышло за пределы этого круга только в середине июля, когда встал вопрос (об этом будет сказано ниже) о направлении принца Коноэ в качестве специального посланника. Подобная секретность была жизненно необходима, ибо, стань содержание наших встреч известным на менее высоком уровне, кто-либо из офицеров организовал бы оппозицию фанатиков, что могло бы серьезно затруднить или сорвать усилия, направленные на достижение мира. К тому же, и это главное, откровенность высказываний на наших встречах обеспечила психологическую подготовленность членов Совета, в том числе военных, к прекращению войны. Без такого единства настроений вполне могло бы получиться так, что военное руководство в ходе серьезных волнений непосредственно перед капитуляцией и при подстрекательстве со стороны подчиненных вышло бы из-под контроля. Окончательное решение о прекращении войны вынес император. Но, несомненно, что психологическая подготовленность военного руководства существенно облегчила его принятие. Непосредственно перед своей отставкой премьер Судзуки высоко оценил роль совещаний членов Совета в достижении мира.
На совещаниях, проходивших с И по 14 мая, обсуждалась проблема России. Как уже отмечалось выше, если армия видела задачу в том, чтобы удержать СССР от вступления в войну, то руководство ВМФ шло еще дальше: оно выразило пожелание склонить Москву к занятию дружественной позиции, что позволило бы Японии закупать у СССР нефть и другие товары. Я утверждал, что у нас уже нет никаких шансов на использование СССР в военном или экономическом отношении и что Япония упустила время, когда можно было бы получить из СССР сколько-нибудь значительные поставки вооружений или убедить его играть роль друга Японии. Если бы Япония действительно стремилась склонить Советский Союз к действиям в наших интересах, то усилия на этом направлении следовало предпринимать (как я в свое время указывал членам правительства) до конференций руководителей США, Великобритании и СССР. Японии следовало понять, что после этих конференций ей уже не удастся урегулировать советско-японские отношения или стать посредником в достижении мира между Россией и Германией. Тем не менее провозглашена была Каирская Декларация и состоялись конференции трех держав в Тегеране и Ялте, а Япония пассивно наблюдала за происходящим и бездействовала. Несмотря на это, министр военно-морского флота Ёнаи твердил, что у нас еще есть время, и ссылался на аналогичное своему мнение прежнего министра иностранных дел. Я возразил, что такого мнения могут придерживаться только люди, лишенные какого-либо понимания СССР. Это был единственный случай, когда у меня возник с Ёнаи спор, близкий к серьезной размолвке.
Разумеется, было бы желательным удержать Россию от нападения на Японию, и я всей душой соглашался с тем, что мы должны попытаться сделать это. Однако я предупреждал, что, коль скоро наша боеспособность снизилась, за достижение данной цели придется платить, а при наличии хоть какой-то надежды убедить СССР действовать в наших интересах плата, естественно, будет еще выше. Но было слишком поздно. Мы не могли тратить впустую остававшееся нам драгоценное время на попытки получить помощь СССР. Любые размышления на эту тему были далеки от реальности, и максимум, на что мы могли надеяться, так это на возможность посредничества. Поэтому я и предложил прежде всего изучить с этой точки зрения весь комплекс международных отношений, в том числе и отношений с СССР. Премьер-министр, однако, заявил, что не видит причин, мешающих Японии предпринять попытку выяснить, существует ли дружественное отношение к ней со стороны СССР. Сошлись на том, что в данный момент следует рассмотреть следующие вопросы: (1) как удержать Россию от вступления в войну; (2) как склонить СССР к возможно более благоприятной для нас позиции; и (3) как открыть дорогу к миру.
Что касается открытия дороги к миру, то изучалась возможность посредничества Китая, Швейцарии, Швеции или Ватикана, но по единодушному мнению членов Высшего совета это привело бы лишь к требованию союзников о безоговорочной капитуляции Японии. Вслед за тем генерал Умэдзу заключил, что только СССР мог бы выступить посредником в деле достижения мира с Соединенными Штатами и Великобританией на благоприятных для нас условиях. А военный министр Анами добавил, что, поскольку после войны СССР окажется в состоянии конфронтации с Соединенными Штатами и поэтому не будет заинтересован в слишком серьезном ослаблении Японии, он совсем не обязательно отнесется к нам сурово.
По-моему, возразил я, мы не можем испытывать оптимизм в отношении СССР, который всегда исходит из реальности и действует безжалостно. Премьер Судзуки заметил, что в личности премьера Сталина есть что-то от Сайго Нансю[127] — адмирал явно имел в виду мирную сдачу замка Эдо во времена реставрации Мэйдзи — и что, по его мнению, Сталин будет действовать справедливо, а нам следует обратиться к СССР с просьбой об оказании добрых услуг. Я указал на опасность курса, основанного исключительно на японском образе мышления, но тоже полагал что, если и есть какая-либо страна, которая могла бы помочь нам придти к миру на более благоприятных, чем безоговорочная капитуляция, условиях, то этой страной является Советский Союз. Более того, желание армии добиться мира базировалось на идее действовать через СССР, — факт, который мог облегчить его использование в качестве посредника. Поэтому, высказав согласие с предложением премьера о начале переговоров с СССР по трем согласованным пунктам, я повторил, что нам, без сомнения, придется заплатить высокую цену за достижение любой из трех поставленных целей, и эту проблему необходимо также рассматривать с точки зрения послевоенной политики на Дальнем Востоке. Так мы подошли к обсуждению вопроса о плате за мир. Она, по нашим согласованным прикидкам, могла бы включать отмену Портсмутского договора и Пекинской Конвенции об основных принципах взаимоотношений между Союзом ССР и Японией и восстановление в общих чертах положения, которое существовало до русско-японской войны — при условии вынесения за скобки вопроса об автономии Кореи, который будет решаться по усмотрению Японии, и нейтрализации Южной Маньчжурии. Поскольку речь шла об исключительно важном решении, суть его была зафиксирована тогда в письменном виде и соответствующий документ подписан участниками совещания. Он пропал при пожаре в официальной резиденции МИДа во время воздушного налета 25 мая, но у меня сохранилась копия, подписанная премьером и мной.
После согласования наших мер в отношении СССР я информировал Высший совет о своем намерении доверить бывшему премьеру Хирота проведение предварительных переговоров с советским послом, и мы перешли к обсуждению условий мира с союзниками, причем между членами Совета сразу же возникли противоречия. Когда этот вопрос встал на повестке дня 14 мая, военный министр Анами напомнил нам, что Япония все еще продолжает удерживать значительные территории противника, в то время как наши территории, оккупированные противником, ничтожно малы. Условия заключения мира, утверждал военный министр, должны отражать эти факты. Умэдзу поддержал Анами, заявив, что мнение последнего заслуживает всестороннего рассмотрения, хотя у него нет возражений против заявления Японии об отсутствии у нее территориальных притязаний. Я отверг аргументы Анами. На мой взгляд, было бы разумнее разрабатывать условия мира не на основе относительной величины территорий, оккупированных той или иной стороной, а на основе общей тенденции развития войны и особенно с учетом будущих перспектив. Меня поддержал министр военно-морского флота Ёнаи, но представители армии упрямо стояли на своем и твердили, что Япония еще отнюдь не побеждена. Поскольку атмосфера на совещании накалялась, Ёнаи предложил отложить решение по третьему пункту. Однако поскольку при отсутствии предварительно согласованных условий любые попытки заручиться посредничеством в достижении мира были бы бессмысленными, я подчеркнул насущную необходимость немедленного обсуждения таких условий хотя бы в общих чертах. Вмешался премьер, заявив, что даже если мы сейчас не придем к согласию, все равно можно произвести зондаж советской позиции. Итак, согласование пункта 3 было временно отложено. Доложить императору о принятых решениях должен был премьер.
Я немедленно обратился к г-ну Хирота с просьбой о проведении переговоров с русскими. Как известно, в то время Хирота был одним из наших лучших экспертов по России. Я уже обращался к нему ранее, когда возник вопрос о замене нашего посла в СССР, но тогда он, не отказываясь оказывать услуги по российским делам, будучи в Японии, не хотел выезжать за границу. На этот раз, объяснив ситуацию, которая в свете сложившихся в мире условий требовала от Японии попыток быстро заключить мир, я сообщил Хирота, что в целях проведения в жизнь идеи об обращении к СССР за посредничеством необходимо выяснить, в какой степени мы можем рассчитывать на услуги русских, и поэтому просил его провести переговоры с советским послом Маликом[128]. Учитывая катастрофическую ситуацию на фронтах, сказал я Хирота, плата за то, чтобы склонить русских к действиям в пользу Японии, будет высокой, но он в случае необходимости может пообещать им, что этот вопрос будет тщательно рассмотрен. Я хотел, чтобы он, имея в виду все сказанное, старался не допустить использования советской военной мощи против Японии и по возможности убедить СССР действовать в наших интересах.
Хирота внял моему призыву, и мы договорились организовать конфиденциальные беседы с Маликом на курорте Гора в Хаконэ, что было бы наиболее удобно для обеих сторон. Из-за воздушного налета 25 мая подготовка к встречам затянулась, и переговоры в Гора начались только 3 июня. Вторая встреча состоялась на следующий день. Как доложил мне Хирота, они с Маликом обменялись мнениями по фундаментальным проблемам двусторонних отношений. Переговоры проходили в дружественной атмосфере, российская сторона реагировала удовлетворительно, что давало надежду на благоприятный исход переговоров. Была достигнута договоренность о последующих встречах. Я настоятельно рекомендовал Хирота сделать все возможное для форсирования переговоров.
Несмотря на нараставшую с весны концентрацию наших усилий на обороне Окинава, в момент прихода к власти кабинета Судзуки достаточно мрачные перспективы войны были уже очевидны. Когда верховное командование обратилось ко мне с просьбой попытаться удержать СССР от вступления в войну против Японии, я, запросив их прогноз будущих операций, указал, что, если мы сможем разгромить противника на Окинава, то, возможно, сумеем восстановить основы дипломатической деятельности, которая к тому времени зашла в тупик. Наша победа в этой битве заставила бы СССР и другие страны признать наличие у Японии все еще значительного запаса сил. Более того, противнику понадобилось бы какое-то время на подготовку нового наступления. С другой стороны, очередное поражение, на сей раз на Окинава, лишило бы Японию какой бы то ни было базы для дипломатической активности. При столь огромной зависимости дипломатии военного времени от хода военных действий было жизненно необходимо, чтобы наши войска сделали все возможное для изгнания противника с Окинава, и я настойчиво призывал военное командование всеми силами добиваться решения этой задачи. Я подчеркивал это при любой возможности —говорил об этом лично военному министру и министру военно-морского флота, начальнику штаба армии и заместителю начальника штаба ВМФ. Я постоянно твердил об этом на совещаниях членов Высшего совета по руководству войной, а также на совещании у императора в начале июня. Но верховное командование, которое поначалу столь твердо высказывалось о кампании на Окинава, постепенно “размягчалось”. Оно признавало наличие расхождений в оперативной политике армии и флота и явно стало утрачивать уверенность в благоприятном исходе кампании. Все опасались, что потеря острова является лишь вопросом времени. Между тем 25 мая Токио подвергся воздушному налету, не менее разрушительному, чем налет 10 марта. Усилились и воздушные атаки на центральные и южные районы Японии.
Здесь следует упомянуть об инциденте, связанном с решением совещания у императора от 8 июня, которое, по всей видимости, было несовместимо с курсом на достижение мира. Учитывая описанные выше условия, кабинет министров решил пойти на ряд чрезвычайных мер, в том числе на созыв внеочередной сессии парламента. Мнения по поводу созыва разнились — ВМФ выступал против этой идеи, а армия горячо ее поддерживала. Премьер хотел провести сессию, чтобы поднять моральный дух народа. Правительство вообще ощущало необходимость предпринимать любые доступные ему меры для "подпитки” слабеющих военных усилий. Именно при таких обстоятельствах 6 июня, т.е. чуть ли не накануне открытия сессии парламента, назначенного на 9 июня, я совершенно неожиданно получил извещение о срочном заседании Высшего совета по руководству войной. Придя на заседание, я был потрясен, узнав, что цель его состояла в выработке основ политики по дальнейшему ведению военных действий. К моему особому сожалению, без какой-либо предварительной консультации со мной секретарь Совета произвел обзор международного положения (за что я впоследствии подверг его суровой критике).
На этом заседании Совета секретари (директор Бюро генерального планирования Акинага и шеф-секретарь Кабинета Сакомидзу) сначала доложили о состоянии национального военного потенциала и международных отношений, после чего представители верховного командования (начальник Генерального штаба ВМФ Тоёда[129] и заместитель начальника Генерального штаба армии Кавабэ, выступавший от имени начальника штаба Умэдзу, которого не было в Токио) выступили с докладом о положении на фронтах. Взяв затем слово, я высказал следующие замечания. Сокращение нашего военного потенциала, о чем сообщил секретарь, выявило трудности, стоящие на пути продолжения войны. Участившиеся воздушные налеты уже привели к катастрофическому спаду производства, и он будет усиливаться по мере неизбежной интенсификации бомбежек. Согласно теории военного командования, чем ближе к Японии театр военных действий, тем лучше для нас, но, учитывая отсутствие превосходства в воздухе, с нею нельзя согласиться. Что касается предложения секретаря, сделанного в ходе обзора международных отношений о возможности выйти из нашей опасной ситуации посредством дипломатических усилий, то это всего лишь грезы наяву, предаваться которым мы не можем себе позволить. Японская дипломатия уже уперлась лбом в глухую стену, и сейчас, когда война приняла столь отчаянный характер, ожидать помощи извне не приходится.
Министр вооружений Тоёда[130], специально прибывший на заседание Совета, высказал мнение, согласно которому противник, по-видимому, надеялся, что, парализовав нашу промышленность с помощью воздушных налетов, он обеспечит возможность успешной высадки на территории собственно Японии, но что рост производства нельзя считать невозможным, если армия и другие заинтересованные организации согласятся принять ряд охарактеризованных им условий. Участники заседания, похоже, склонялись в пользу политики дальнейшего сопротивления, хотя я и продолжал утверждать, что, поскольку представленные министром вооружений условия безусловно невыполнимы, обязательство придерживаться такой политики в данный момент было бы пустым звуком. Ответ представителей армии гласил, что решимость продолжать борьбу совершенно естественна, а от моего очередного возражения премьер просто отмахнулся: "Ну, думаю, поговорили достаточно". Министр военно-морского флота хранил молчание. Итак, было принято решение, в основу которого, с некоторыми модификациями, легло мнение министра вооружений. Коротко говоря, войну следовало продолжать при условии обеспечения роста производства. Но в невыполнимости этого условия не было никаких сомнений. После заседания я поддел адмирала Ёнаи: "Я сегодня ждал помощи от министра военно-морского флота, но так и не дождался”. ”Эх, в такой ситуации помочь нечем, разве не так?" Это — единственное, что мог сказать Ёнаи, разъясняя свою позицию.
Принятое таким образом решение было представлено и одобрено на совещании 8 июня у императора. В то время и премьер, и министр военно-морского флота, очевидно, считали неизбежным следование по пути, начертанному армией, до столь далеко расположенного пункта. Более того, они, похоже, полагали, что подобное решение поможет парламенту поднять моральный дух общества. Как мне доводилось слышать от друзей премьера, он считал необходимым вести войну до конца, но, думаю, не было бы ошибочным полагать, что в душе он лелеял желание достичь мира в недалеком будущем: Свидетельством тому служит, например, следующий факт. Невзирая на возражения некоторых министров, он вставил в текст своего выступления на заседании парламента кое-какие детали пребывания в Сан-Франциско в бытность его командующим Учебным флотом и напомнил о высказанном им тогда пророчестве, что, если США и Япония ввяжутся в войну, они “навлекут на себя гнев богов”.
Поэтому я не слишком беспокоился по поводу акции совещания у императора. У меня-то с самого начала работы в Кабинете министров было взаимопонимание с премьером. Однако когда как-то вскоре после совещания у императора лорд-хранитель печати Кидо сообщил мне о желании Его Величества принять только членов Высшего совета по руководству войной, я, сразу, подумав об этом совещании, сказал ему: "Дела наши неважны, если решение от 8 июня останется неизменным". "Ах, то! Да нет, все нормально", — только и проронил Кидо.
В любом случае решение совещания у императора противоречило решению членов Высшего совета от 14 мая, и в этом смысле выглядело особенно неудачным. Я полагал, что его подготовили секретари, которым не было известно о соглашении, достигнутом на закрытых заседаниях членов Совета. Премьер, на мой взгляд, покорно принял его в силу приведенных выше соображений — он вообще не придавал большого значения документам как таковым. Любопытно, что впоследствии армия никогда не ссылалась на это решение, дабы обосновать продолжение войны, и для меня осталось абсолютной тайной, почему оно вообще было принято.
Парламент собрался и принял различные указы военного времени, но на подъем морального духа народа едва ли можно было надеяться. Поэтому сразу по завершении сессии, 12 июня, я сказал министру военно-морского флота Ёнаи, что наша позиция день ото дня слабеет и что пора реализовать доселе остающийся втуне пункт 3 соглашения членов Совета и открыть дорогу к миру. Ёнаи согласился и обещал поговорить с премьером и военным министром. Еще раньше мне представилась возможность обсудить проблему отношений с Россией и форсированное приближение окончания войны с лордом-хранителем печати Кидо. 15 июня Кидо сказал мне, что, поскольку, как было доложено на совещании у императора 8-го числа, сокращение нашего военного потенциала значительно и обещает продолжаться, было бы в высшей степени целесообразно (хотя и, несомненно, затруднительно в данных обстоятельствах) заставить военное руководство признать невозможность продолжения войны. Как сообщил Кидо, после совещания у императора Его Величество, осознав, что положение гораздо серьезнее, чем это следовало из докладов начальника штаба армии и других, и что недавние заявления заместителя начальника штаба армии и начальника штаба ВМФ не соответствуют действительности, пришел к выводу о необходимости немедленно предпринять усилия, направленные на достижение мира. Поэтому, считал Кидо, коль скоро, в соответствии со словами императора, необходимо сделать этот важный шаг, единственный путь, по которому следует пойти — это обратиться к СССР за посредничеством, согласиться на существенные уступки ради достойного мира и тем самым положить конец войне.
Я уведомил Кидо, что сожалею о решении совещания у императора, вынесенном вопреки моим возражениям против изначально поспешного предложения, сделанного на заседании Высшего совета 6 июня. Я также сказал, что для меня было бы огромной радостью, если бы император заявил сейчас о безотлагательной необходимости нашей работы в интересах прекращения войны, ибо такие слова, произнесенные монархом, как ничто другое, будут способствовать достижению моей цели. Я далее разъяснил Кидо соглашение из трех пунктов, достигнутое членами Высшего совета в середине мая, а также рассказал ему о реализации этого соглашения путем зондажа позиции СССР на предмет решения в конечном итоге задачи прекращения войны, предпринятого по нашему поручению бывшим премьером Хирота. Об этом, добавил я, императору должен был доложить премьер. Кроме того, я упомянул о состоявшемся накануне разговоре с Ёнаи относительно необходимости в ускоренном порядке предпринять решительные действия и о своем намерении предложить премьеру созвать заседание членов Высшего совета, которое помогло бы достичь согласия между руководителями правительства и высшим командованием. Однако, как ответил мне Кидо, он никогда не слышал о соглашении членов Совета или о переговорах Хирота. Он полагал, что и император не был информирован обо всем этом.
В тот же день, 15 июня, после заседания кабинета министр военно-морского флота Ёнаи сказал мне, что он информировал премьера о нашем разговоре от 12-го числа, и премьер, по его словам, не имел возражений против нашей попытки добиться посредничества России, но полагал более целесообразным направить на переговоры в Москву самого министра иностранных дел. Я ответил, что в данный момент не могу отправиться за рубеж, ибо мне необходимо оставаться в Токио, на “домашнем фронте” и заниматься подготовкой к заключению мира. К тому же прежде всего было необходимо добиться единства мнений с армией, поскольку, раз начавшись, мирные переговоры, должны были бы продолжаться без каких-либо перерывов. Поэтому мы договорились, что министр военно-морского флота поговорит с военным министром, когда тот вернется из инспекционной поездки. Однако никакой информации о таком разговоре я не получил.
На заседании членов Высшего совета 18 июня я доложил о стремлении дворцовых кругов положить конец войне и предложил немедленно реализовать майское решение, все еще не претворенное в жизнь в полном объеме. По общему мнению, нам неизбежно предстояло продолжать сопротивление, коль скоро США и Великобритания настаивают на безоговорочной капитуляции. Все были согласны и с тем, что, несмотря на сохранение остатков боевой мощи, нам следует при посредничестве третьей державы, предпочтительно СССР, вступить в мирные переговоры и попытаться заключить со странами-противницами мир, который, по крайней мере, позволит Японии сохранить национальную государственность. Мы пришли к заключению, что было бы очень желательно прекратить войну к концу сентября, что, соответственно, зондаж позиции СССР должен быть проведен к началу июля, и шаги в этом направлении следует предпринять как можно скорее. На этом заседании я также узнал, что премьер действительно не доложил императору о соглашении членов Совета, достигнутом в середине мая. Когда я спросил его об этом, он признался: "Я об этом еще не докладывал. Пожалуйста, доложите вы”.
[124] Генерал Умэдзу Ёсидзиро (1882-1949) сделал выдающуюся военную карьеру, которая началась с награды за храбрость, проявленную в 1905 году в Порт-Артуре, после чего он дошел до поста заместителя военного министра (которому было вменено в обязанность произвести чистку в армии после инцидента 26 февраля 1936 года), а затем в течение долгого времени (1939-1944гг.) был главнокомандующим Квантунской армией в Маньчжурии В армии снискал себе репутацию умеренно настроенного, осмотрительного, эффективного военачальника, напоминавшего типичного гражданского служащего. Сменив Тодзё на посту начальника Генерального штаба, находился в этой должности до окончания войны Осужден МВТДВ за "преступления против мира", приговорен к пожизненному тюремному заключению и умер в тюрьме.
[125] Генерал Анами Корэтика (1887-1945) до вступления на пост военного министра в апреле 1945 года был заместителем военного министра, командующим соединениями в Китае и Индонезии и инспектором авиации. Совершил самоубийство вдень капитуляции Японии 15 августа 1945 года.
[126] Адмирал Ёнаи Мицумаса (1880-1948) в ходе многолетней флотской службы занимал многие высшие посты, в том числе главнокомандующего Объединенным флотом (1936-37 г.г.) и министра военно-морского флота (1937-39 г.г ) Выйдя в отставку, был одним из самых недолговременных премьеров (январь-июль 1940 года). Его кабинет пал, когда выступление против союза с Германией лишило его поддержки армии. В кабинете Койсо он стал не только министром военно-морского флота (и сохранял этот пост до полной гибели военного флота Японии), но и "со-премьером" — этот пост был введен главным образом для того, чтобы обеспечить военному флоту равные с армией позиции в правительстве.
[127] Сайго Такамори ("Нансю”) (1827-1877) был главным военным героем времен Реставрации. После того, как в 1867 году последний сёгун Токугава передал административную власть императору, некоторые крупные вассалы отказывались выполнить его приказ о сдаче города Эдо (ныне Токио) императорским войскам. Сайго, командовавший императорскими войсками, встретился с командиром сёгунской армии и сумел организовать мирную сдачу города Это история вошла в японские учебники как пример, показывающий силу искренности и личного доверия в получении подобных уступок от противника.
[128] Яков Малик, впоследствии советский представитель в Совете Безопасности ООН и посол в Великобритании, был послом в Токио в 19421945 годах.
[129] Адмирал Тоёда Соэму стал начальником генерального штаба 29 мая 1945 года
[130] Адмирал Тоёда Тэйдзиро, бывший министром иностранных дел в третьем кабинете Коноэ.