В этой обстановке Германия обратилась в июле к Японии с просьбой о проведении совместных операций против СССР. Это предложение было отвергнуто Японией на том основании, что мы не только не готовы, но и не способны вести войну на два фронта и что вторжение в европейскую Россию с востока — задача отнюдь не простая. Однако на мой "внешнеполитический” взгляд, причина, по которой было отвергнуто германское предложение, объяснялась тем соображением, что Японии следовало не ввязываться в войну против СССР, а, напротив, работать в интересах восстановления мира между ним и Германией, поскольку такой курс был бы наиболее перспективным средством приблизить всеобщий мир. Примерно в то же время я поручил послу Сато, который вместе со всем дипломатическим корпусом был эвакуирован из Москвы в Куйбышев, периодически наезжать в Москву и готовить почву для того, чтобы по получении соответствующих инструкций немедленно приступить к посредническим функциям. Посол Сато сообщил, что он уверен в возможности поддерживать нейтральные отношения межу Японией и СССР, но возможности осуществить посредничество между СССР и Германией у нас не имеется. Я чувствовал, что без безотлагательного налаживания российско-японских отношений поддержание их на основе нейтралитета окажется весьма затруднительным, если ход войны обернется против Японии. Поскольку японо-советские отношения были неотделимы от отношений между Россией и Германией, Япония стояла перед очевидной необходимостью сделать все возможное для установления мира между Германией и Россией. Я направил телеграмму такого содержания послу Сато, и он наконец-то со мной согласился.
Как я уже говорил, проблема мира между Советским Союзом и Германией была исключительно трудной для обеих сторон. Ее чрезвычайно важное значение для хода нашей войны становилось совершенно очевидным в свете того факта, что с самого начала войны между СССР и Германией Соединенные Штаты оказывали первому крупномасштабную помощь с целью усилить его способность к сопротивлению и что государственный секретарь США и британский министр иностранных дел, не останавливаясь ни перед чем, наносили визиты в Москву, чтобы завоевать расположение России. Поэтому Японии было крайне необходимо “подтолкнуть” Германию и, насколько это было возможно, попытаться побудить ее к заключению мира с Россией. В июле, непосредственно перед тем, как довести до сведения Германии наш отказ принять ее предложение о вступлении Японии в войну против СССР, я доложил о нашем решении императору. Император вновь повторил свое пожелание закончить войну как можно скорее и указал, что наш отказ должен быть передан правительству Германии не только через японского посла в Берлине, но также и по более надежному каналу.
Когда я был послом в Берлине, мне приходилось слышать от итальянского посла Аттолико, что Муссолини обеспокоен беззаботностью Гитлера в отношении России. Поскольку Муссолини был единственным, кто мог повлиять на Гитлера (если это вообще было возможно), я подумал теперь, что было бы очень полезно направить в Италию специального посланника и попытаться добиться ее сотрудничества в усилиях, направленных на установление мира между Германией и Россией. Я избрал для этой миссии отставного адмирала Кобаяси Сэйдзо и в августе через министра военно-морского флота Симада обратился к нему с просьбой отправиться в Европу. Однако утром 1 сентября, в день моей отставки, Симада сообщил об отказе Кобаяси от этой миссии. Итак, я покинул свой пост, не успев предпринять каких-либо мер для реализации плана достижения мира между Россией и Германией или всеобщего мира таким путем.
Китайская проблема была еще более сложной, чем европейские. Несколькими годами ранее был создан Совет развития Азии, в полномочия которого входили все вопросы политики, экономики и культуры, связанные с Китаем, после чего министерству иностранных дел была оставлена только сфера "чистой дипломатии" (странная формулировка!), защита японских граждан, проживающих на территории Китая, а также другие консульские функции. Премьер являлся президентом этого Совета (его местные отделения располагали полномочиями вести переговоры с региональными китайскими режимами), а военный министр и министр военно-морского флота, министр иностранных дел и министр финансов — вице-президентами. Масштабы влияния министра иностранных дел как вице-президента Совета развития Азии можно легко представить себе по тому факту, что сам Совет создали именно потому, что либеральная позиция министерства иностранных дел в отношении зарубежных государств была анафемой для милитаристов, и они стремились изъять китайские дела из зоны компетенции министерства и передать их органу, находящемуся у них под контролем. Но подобно тому, как японским силам, размещенным в Китае, не удавалось в должной мере поддерживать порядок и обеспечивать безопасность, так и Совет развития Азии оказался неспособным к успешному функционированию.
В частности, Совет много критиковали за захват различных материалов в Китае; поступали и сообщения о жалобах китайцев, связанных с закупкой продовольствия нашими гарнизонами. Я указывал Тодзё, который одновременно являлся и военным министром, и президентом Совета, что неспособность армии и Совета удовлетворить запросы китайцев даже в этой сфере делает для Японии невозможным успешное проведение генерального курса в отношении Китая и что необходимо предусмотреть в бюджете ассигнования для создания закупочных фондов, чтобы не вызывать враждебного отношения со стороны китайцев. Тодзё отвечал, что в Токио составляются необходимые планы, а злоупотребления допускают местные органы, которых он пообещал должным образом проинструктировать.
Положение с оккупацией Китая обстояло наиболее неудовлетворительно. Я понимал, что необходимо, по крайней мере, урегулировать "Китайский инцидент", даже невзирая на вспышку войны еще большего масштаба, и на заседании Совета по межведомственным связям в марте 1942 года предложил изучить пути такого урегулирования. Сейчас, когда Япония достигла таких военных успехов, а чунцинский режим пребывает в трудном положении, заявил я, появилась возможность урегулировать "Китайский инцидент" на разумной основе. Сторонники постоянного присутствия наших войск в Китае и сохранения прибыльных предприятий под защитой наших штыков выдвинули разные доводы в противовес моей позиции, но, в конце концов, по моему настоянию было решено выработать меры в отношении чунцинского режима. В развитие этого решения договорились о том, что следует поискать средства оказания усиленного военного давления на Чунцин и, если таковых не обнаружится, попытаться найти компромисс. В заключение было принято решение поручить высшему армейскому командованию рассмотреть все возможности, а затем продолжить обсуждение этого вопроса.
В ликованиях по поводу наших военных триумфов и в сопутствовавших им представлениях о непобедимости Японии и об отсутствии у нее причин для беспокойства был еще один тревожный аспект. Речь идет о начале в то время разработки таких долгосрочных программ, как перестройка предприятий, реформа системы образования и расходование материалов на строительство заводов, которые могли бы вступить в эксплуатацию только через десять лет. Идея состояла в том, что война против США будет долгой и Япония должна ковать свою боевую мощь на двадцать-тридцать лет вперед. Когда планы реформы системы образования и перестройки предприятий были представлены Кабинету, я высказал свои возражения, заявив, что на такие начинания можно пускаться только по окончании войны, а сейчас необходимо сконцентрировать все усилия на достижении победы, ибо в противном случае мы ее, конечно, проиграем. Однако ни премьер, ни другие министры меня не слушали.
Был созван Парламент, состоявший из депутатов, которые были избраны на "Выборах по рекомендации"’ и которые, кроме изъявления восторгов по поводу побед, ничем иным практически не занимались. Был сформирован Совет по созданию Великой Восточной Азии, который под предлогом изучения проектов, не связанных с военными и дипломатическими целями, и их рекомендаций правительству, принимал разнообразные поверхностные и своекорыстные резолюции, готовившиеся заинтересованными группировками. Премьер Тодзё предложил принять многие из этих резолюций в неизменном виде в качестве решений Кабинета, но я воспротивился на том основании, что Кабинет должен принимать решения о политике, которые с достаточной вескостью можно рассматривать как осуществимые, в то время как большинство из представленных нам проектов выглядели нереальными. Подспудная идея этих резолюций заключалась в распространении системы, олицетворяемой Советом развития Азии, на всю "Великую Восточную Азию" и создании в этих целях какой-то постоянно действующей организации. После того, как я выступил против принятия резолюций в качестве решений Кабинета, они обсуждались только для протокола. Но как раз примерно с того времени часть членов Кабинета и Совет развития Азии начали подготовку к созданию министерства по делам Великой Восточной Азии, в результате чего вскоре возникли серьезные разногласия по поводу политики, которые привели к моей отставке.
Что касается моей надежды на урегулирование "Китайского инцидента" (о чем говорилось выше), то я неоднократно призывал армейское командование представить доклад о результатах обещанного им изучения ситуации, но начальник Второго (разведывательного) Управления Генерального Штаба извинялся за задержку, утверждая, что доклад, дескать, не завершен ввиду особой сложности одного только военного аспекта урегулирования с Чунцином. В то время как решение все еще пребывало в подвешенном состоянии, бывший посол
1 Всеобщие выборы 1942 года были на деле однопартийными выборами, поскольку считалось непатриотичным голосовать за каких-либо других кандидатов, кроме "рекомендованных” новой тоталитарной “политической партией", те "Политической ассоциацией помощи трону"
в СССР Ота Тамэкити доложил мне, что в ходе поездки в Китай он получил в Нанкине от Ван Цзинвэя предложение о немедленном прекращении военных действий и о заключении всестороннего мира между Японией и Китаем. Я понимал (и сказал о том Ота), что в данный момент, когда мы воюем с Соединенными Штатами и Великобританией, в силу оперативных причин вывести немедленно все японские войска из Китая будет трудно, но реалистические методы такого вывода можно было бы проработать. Соответственно, я попытался ускорить урегулирование "Китайского инцидента”, представив полученное предложение для совместного изучения на упомянутом выше заседании Совета по межведомственным связям. Тодзё не оказывал мне особого сопротивления в этом вопросе, но так как Генеральный штаб армии противился идее вывода войск, любой план, включавший такую меру, немедленно отвергался, и возможности прорыва к решению проблемы не предвиделось. По этой причине в первый срок моего пребывания на посту министра иностранных дел никакого прогресса в решении китайской проблемы достичь не удалось. Поскольку сложившееся положение послужило питательной средой для появления более позднего плана создания министерства по делам Великой Восточной Азии, нельзя считать случайным, что при вынесении его на рассмотрение Тайного Совета политика правительства по отношению к Китаю была подвергнута критике и что император, утверждая законопроект о создании нового министерства, указал, что отношениям с Китаем следует уделять надлежащее внимание. В результате правительство решило скорректировать прежнюю политику в отношении Китая, но это произошло уже после того, как я покинул кресло министра.
Районы "Великой Восточной Азии”, не считая Китая, больших дипломатических хлопот не доставляли. Единственной сколько-нибудь важной акцией в связи с Французским Индокитаем было заключение с ним военного соглашения 9 декабря 1941 года. Однако, поскольку оно было подготовлено и подписано армейским командующим на месте, министерству иностранных дел заниматься им не пришлось. Что касается Филиппин, то Япония в январе 1942 года объявила о своей готовности предоставить им независимость. Этой мерой выполнилось унаследованное нами американское обещание о независимости Филиппин, но в то же время я поддерживал эту политическую акцию еще и по другим причинам. Я намеревался подчеркнуть отсутствие у Японии территориальных притязаний на юге, одновременно показать филиппинцам, что Япония проводит в отношении них политику, идентичную политике США, и таким образом удалить препятствия на пути дальнейших усилий, нацеленных на достижение мира между Японией и Америкой.
ГЛАВА 2. Министерство по делам Великой Восточной Азии
КАК ЯСНО СЛЕДУЕТ ИЗ ВЫШЕСКАЗАННОГО, моя восточноазиатская политика базировалась на верности принципу установления отношений согласия и добрососедства со странами Восточной Азии, причем главным элементом таких отношений я считал взаимное уважение суверенитета и экономическое сотрудничество. Япония, как передовая страна Восточной Азии, должна была оказывать помощь в развитии других стран и территорий этого региона и таким образом мирными средствами способствовать всеобщему процветанию.
Идея взаимопомощи не оставляла места никаким помыслам о контроле посредством военной силы. Эти принципы, а также намерение Японии не исключать, а вовлекать неазиатские страны в развитие Восточной Азии нашли выражение в моей речи о внешней политике, произнесенной в парламенте 21 января 1942 года, когда я разъяснил цели Японии в текущей войне. Естественно, при подготовке этого выступления мне приходилась учитывать и военную атмосферу в Японии (а это было выступление военного времени), и взгляды моих коллег-министров Кабинета. Но, разумеется, высказанные мною мысли не соответствовали ни философии военного господства, ни концепциям блоковой экономики или "Lebensraum". Моя позиция явно диссонировала с идеей "нового порядка в Восточной Азии", основанной на концепции "жизненного пространства", а стало быть, и с планами создания "Великой Восточной Азии", которые проповедовали в то время Тодзё и его сторонники.
Того Сигэнори — министр иностранных дел Японии, 1942 г.
Я обратил внимание на эти расхождения по вопросам нашей политики в Восточной Азии вскоре после вступления на пост министра, но, естественно, разрыв во мнениях становился все шире по мере того, как проповедники "нового порядка" все более и более опьянялись военными успехами. Однако сам Тодзё даже после начала войны в течение некоторого времени проявлял достаточную осторожность. Так, вскоре после того, как вспыхнула война, высшее командование предложило немедленно решить вопрос о будущем статусе южных территорий, что, на его взгляд, было необходимо для удобства военного управления ими после оккупации. Когда же я возразил, что не следует принимать столь важное решение, когда война еще в самом разгаре и ситуация подвержена изменениям, Тодзё выступил в мою поддержку, и Совет по межведомственным связям прислушался к моему мнению.
При наличии этих двух подходов к Восточной Азии мне приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы руководство нашей политикой не попало в руки тех, кто подстрекал к установлению "нового порядка". Для этого важно было сохранить управление нашими отношениями с Восточной Азией в юрисдикции министерства иностранных дел. Однако примерно в мае-июне 1942 года до меня дошли слухи о планах создания нового министерства, которое должно было заниматься регионом "Великой Восточной Азии". С течением времени этот план приобрел четкие очертания. Предусматривалось, что все наши зарубежные учреждения в этом регионе (исключались только Корея, Формоза и Сахалин) перейдут под управление и контроль нового министерства по делам Великой Восточной Азии и что все вопросы политики, экономики и культуры (т.е. все, за исключением так называемой "чистой дипломатии"), связанные с Маньчжоу-го, Китаем, Таиландом, Французским Индокитаем и другими территориями (в том числе "Квантунской арендованной территорией" и подмандатными островами Южных морей), будут переведены под его юрисдикцию. Бюро по делам Маньчжурии, Совет развития Азии и министерство по делам заморских территорий подлежали ликвидации. Говорили, что суть концепции, заложенной в основу этого плана, состояла в обращении со странами Восточной Азии, как с братьями, во всеобщей мобилизации материальной мощи Великой Восточной Азии и, таким образом, в содействии успешному ходу войны.
Узнав обо всем этом, я заявил Тодзё, что я против любого подобного плана, ибо нам необходимо мобилизовать весь наш потенциал на ведение войны и утвердиться на неприступных позициях, и что сейчас не время играть в игры и заниматься организационными манипуляциями. Далее я заявил, что план, о котором мне стало известно, не только исключает министерство иностранных дел из самых важных сфер японской дипломатии и тем самым подрывает ее целостность, но и ущемляет национальную гордость государств Восточной Азии как независимых субъектов и, следовательно, подрывает возможность поддерживать отношения сотрудничества с ними. Тодзё пообещал внимательно изучить мое мнение.
Прежде чем я узнал что-то новое о министерстве по делам Великой Восточной Азии, поступили плохие новости с фронта: как выяснилось, в июне наш флот, который хвастался своей непобедимостью, потерпел поражение у Мидуэя. Хотя в докладе высшего военно-морского командования Совету по межведомственным связям говорилось о небольших потерях, я в доверительном порядке узнал, что, помимо всего прочего, мы потеряли несколько авианосцев, надеяться на возможность замены которых едва ли приходилось. Мое и без того острое недоверие к флоту усилилось, и я стал испытывать еще более серьезные опасения за будущее войны. Последовавшая через небольшой срок высадка противника на Гвадалканале, которая показала всю энергичность контрнаступления, отнюдь не убавила мои опасения.
Затем, 29 августа шеф-секретарь Кабинета Хосино по указанию премьера явился ко мне и показал проект предложения о создании министерства по делам Великой Восточной Азии, который, как сказал Хосино, премьер намеревался принять на заседании Кабинета 1 сентября. Взглянув на этот документ и убедившись в его общем совпадении с моими представлениями о его содержании, я поинтересовался у Хосино, что означает "чистая дипломатия", которую предполагалось оставить для министерства иностранных дел. Он заявил, что это подразумевает международный протокол и формальности, связанные с заключением договоров. Я отметил, что считаю проект совершенно нецелесообразным, и попросил перенести его рассмотрение в Кабинете на 5 сентября, чтобы успеть изучить сей документ. Хосино ушел, но вскоре снова явился и сообщил, что премьер хочет принять решение безотлагательно, т.е. 1 сентября. 31 августа после официального обеда я встретился с Тодзё, изложил ему свои доводы против проекта и попросил отложить решение Кабинета, но он отказался.
Итак, проект по созданию министерства по делам Великой Восточной Азии был представлен на заседании Кабинета 1 сентября. В течение трех часов, начиная с 10.00 утра, продолжались мои препирательства (в основном с Тодзё) по его поводу, но ни к какому согласию мы так и не пришли.
Мои возражения базировались на пяти пунктах:
1. Согласно проекту, японская дипломатия должна была оказаться под юрисдикцией двух независимых министерств, одного для Восточной Азии, а другого — для всего остального мира, что сделало бы невозможным проведение единой и последовательной внешней политики.
2. Концепция “чистой дипломатии” была крайне странной, и сам факт, что она должна была остаться в ведении министерства иностранных дел, свидетельствовал о наличии в проекте серьезных правовых дефектов.
3. Если обращаться со странами Восточной Азии не так, как с другими странами, они потеряют доверие к Японии и станут испытывать подозрение в отношении ее мотивов, а их гордости будет нанесен ущерб. Таким образом, проект противоречил идее уважения независимости стран Восточной Азии.
4. Очевидно, что деятельность Совета развития Азии вызывала антипатию со стороны китайцев и оказалась попросту неудачной. Однако проект создания министерства по делам Великой Восточной Азии подразумевает не только сохранение Совета под новой вывеской, но и расширение его организационной структуры и распространение его деятельности на постоянной основе на всю территорию Восточной Азии. Поэтому провал нового министерства предрешен.
5. Перед Японией стоит насущная задача наращивания военного потенциала и создания неприступных позиций. Япония не может позволить себе тратить время на такие меры, как административная реорганизация.
Суть доводов премьера Тодзё, высказанных в ходе нашего долгого спора на этом заседании Кабинета, сводилась к тому, что к странам Восточной Азии действительно следует подходить иначе, чем к другим, ибо они — родственники Японии. Президент Планового бюро генерал Судзуки заявил, что, вопреки моим утверждениям, работу Совета развития Азии ни в коем случае нельзя рассматривать как провал. Я ответил ему, что о провале Совета говорят на каждом углу. Помимо других, в поддержку проекта выступили министр по делам заморских территорий Ино и министр военно-морского флота Симада, так что пришлось сражаться и с ними. Не сумев достичь согласия, Кабинет прервал заседание.