Утром 27-го на аудиенции у императора я доложил о последних событиях, в том числе о переговорах с Москвой, о всеобщих выборах в Англии и о Потсдамской декларации. Я подчеркнул, что и на национальном, и на международном уровне к Декларации следует подходить с максимальной осмотрительностью. Я особенно опасался последствий, которые могла вызвать демонстрация Японией намерения отвергнуть ее. Я отметил далее, что усилия, направленные на привлечение СССР к посредничеству с целью добиться прекращения войны, пока не принесли никаких плодов и что нашу позицию в отношении Декларации следует определить в соответствии с результатами этих усилий.
В том же ключе было построено и мое выступление на состоявшемся в тот же день заседании Высшего совета по руководству войной. В этой связи начальник штаба Тоёда заявил, что рано или поздно о Декларации станет известно, и в случае нашего бездействия эта новость серьезно подорвет моральный дух нации. Поэтому, предложил Тоёда, на данном этапе следует выступить с заявлением о том, что правительство считает эту Декларацию абсурдной и не может рассматривать ее. Поскольку премьер Судзуки и я выступили с возражениями, было решено подождать реакции СССР на наше обращение, имея в виду определить затем наш курс. Во второй половине того же дня состоялось заседание Кабинета, на котором я доложил о переговорах г-на Хирота с СССР и о последних международных событиях вообще. Я подробно остановился на Потсдамской декларации и предложил реагировать на нее по выяснении позиции Советского Союза. Никто из членов Кабинета не высказал несогласия с таким подходом к Декларации, но вопрос о том, как и в каком объеме ее следует обнародовать, вызвал довольно бурную дискуссию. В конце концов было принято решение без каких-либо комментариев со стороны правительства передать документ компетентным органам для публикации в кратком изложении и поручить Информационному Бюро воздействовать на прессу, чтобы свести к минимуму неизбежную шумиху.
К моему изумлению, на следующее утро газеты сообщили, что правительство решило проигнорировать Потсдамскую декларацию. Я немедленно выступил с протестом на заседании Кабинета и указал, что это сообщение идет вразрез с нашим решением, принятым накануне. Как мне стало известно, произошло следующее. После заседания Кабинета 27-го в императорском дворце состоялось совещание по обмену информацией между правительством и высшим командованием — обычное, не слишком значительное еженедельное мероприятие, на котором я, будучи занят более важными делами, не присутствовал. Как мне сказали, один из военных участников совещания предложил отвергнуть Потсдамскую декларацию. Премьер, военный министр и министр военно-морского флота, а также два начальника штабов поспешно удалились для консультаций в отдельную комнату, и более воинственно настроенные элементы убедили премьера солидаризироваться с их позицией. Затем на пресс-конференции премьер заявил о решении правительства отвергнуть Декларацию, и именно это заявление пресса подала в сенсационном духе. Только после того, как события достигли этой точки, я узнал обо всем. Несмотря на мое крайнее недовольство, о взятии назад заявления премьера, разумеется, не могло быть и речи, и я вынужден был оставить все как есть. В результате американская пресса сообщила об отказе Японии принять декларацию, и президент Трумэн, принимая решение об атомной бомбардировке, и СССР, совершая нападение на Японию, в оправдание своих действий ссылались именно на этот отказ. Этот прискорбный инцидент затруднил наши усилия, направленные на достижение мира, и имел крайне неблагоприятные последствия для Японии.
Тем временем, невзирая на мои неоднократные инструкции послу Сато в Москве добиваться от СССР быстрой реакции на нашу просьбу о посредничестве, ему никак не удавалось попасть на прием к кому-либо из советских официальных лиц за исключением заместителя наркома Лозовского. Наконец, Сато сообщил, что Молотов вернулся из Потсдама в Москву 5 августа и примет его 8-го в 17.00 (23.00 по токийскому времени). Однако, как мы узнали только после войны, эта беседа не имела никакого отношения к нашей просьбе, а преследовала совершенно иную цель — уведомить посла о том, что СССР начинает войну против Японии.
В 8.15 утра 6 августа самолет ВВС США сбросил на Хиросиму атомную бомбу, взрыв которой будет вечным эхом звучать в мировой истории. Согласно полученной мною информации, был нанесен огромный ущерб. Я немедленно потребовал от армии детальный доклад. По сообщению американского радио, в сброшенной бомбе использовалось расщепление атома. Если такое необычное взрывное устройство было действительно применено в нарушение международных правил ведения войны, следовало направить протест в адрес США. В ответ на мой запрос армейское командование сообщило лишь, что на Хиросима была сброшена высокоэффективная бомба и что детали исследуются. Развернув массированную пропаганду, США и Англия заявляли, что применение атомной бомбы коренным образом изменит характер войны и вызовет революцию в жизни человечества и что, если Япония не примет Декларацию трех держав, атомные бомбардировки будут продолжаться вплоть до полного уничтожения японской нации.
На заседании Кабинета после полудня 7 августа военный министр и министр внутренних дел доложили о бомбардировке Хиросима. Армейское командование, отстаивая необходимость подождать результатов начатого по его приказу расследования, было явно склонно не признавать подлинного характера атомной бомбардировки и приуменьшить ее последствия. 8 августа на аудиенции в подземном убежище императорского дворца я информировал императора относительно сообщения противника о применении атомной бомбы и сопутствующих ему обстоятельствах и отметил, что в данный момент тем более необходимо прекратить войну, для чего можно воспользоваться случившимся. Император одобрил мое мнение и сказал, что, коль скоро мы не можем продолжать борьбу, то сейчас, когда против нас использовано оружие такой разрушительной силы, нам не следует упускать возможности прекратить войну, продолжая попытки добиться более благоприятных условий мира. Поскольку на данной стадии попытки выторговать более выгодные условия имеют мало шансов на успех, сказал император, следует выработать согласованные меры по скорейшему прекращению военных действий. Он также добавил, что я должен передать его пожелания премьер-министру. Покидая императорский дворец, я рассказал лорду-хранителю печати Кидо о том, как прошла аудиенция, а затем проследовал к премьеру, чтобы немедленно сообщить ему пожелания императора и попросить созвать заседание членов Высшего совета по руководству войной.
На рассвете 9 августа радиослужба МИД по телефону информировала меня о том, что СССР объявил о начале войны против Японии и о крупномасштабном вторжении его войск в Маньчжурию. (Во время встречи с наркомом Молотовым в 23.00 по токийскому времени 8 августа посла Сато уведомили об объявлении войны. Несмотря на заверения русских о беспрепятственной передаче телеграммы посла с докладом об этой беседе и, соответственно, об объявлении войны, она так и не дошла до Токио). Рано утром я нанес визит премьеру и сообщил ему о нападении СССР. Я вновь указал, что войну следует прекратить немедленно, и адмирал Судзуки со мной согласился. Было решено, что присутствовавший на встрече шеф-секретарь Кабинета Сакомидзу созовет членов Высшего совета на срочное совещание. По пути в МИД я заехал в министерство военно-морского флота и повторил адмиралу Ёнаи свой доклад премьеру. В министерстве я встретил принца Такамацу[134] и объяснил ему, почему мы должны без дальнейших проволочек принять Потсдамскую декларацию.
Члены Высшего совета собрались в 11 часов утра. Открывая дебаты, я сказал, что война принимает для нас все более безнадежный характер. Ныне, когда она стала бесперспективной, необходимо незамедлительно заключить мир. Поэтому, отметил я, мы должны принять Потсдамскую декларацию, а условия ее признания должны быть ограничены только жизненно важными для Японии. Все члены Высшего совета уже сознавали трудности, связанные с продолжением войны. Теперь, после атомной бомбардировки и вступления русских в войну против Японии, никто в принципе не возражал против принятия Декларации. Никто не оспаривал и то, что мы должны настаивать на сохранении национальной государственности как на непременном условии принятия Потсдамской декларации.
Однако военные представители выдвинули дополнительные условия, настаивая, в частности, чтобы, по возможности, избежать оккупации Японии, а в случае ее неизбежности, свести ее к минимальным масштабам с исключением таких пунктов, как Токио; чтобы мы сами отвечали за проведение разоружения и чтобы делами военных преступников занималась Япония. Я возразил, отметив, что в свете занятой в последнее время позиции Англии, Америки, России и Китая приходилось очень и очень опасаться, что любое наше предложение, содержащее какое-то число условий, будет отвергнуто и все усилия, направленные на заключение мира, окажутся под угрозой провала. Следовательно, если только военное командование не видит перспектив победы в войне, любые наши предложения должны ограничиваться минимумом действительно жизненно необходимых условий. В то время, как остальные могут быть выдвинуты в качестве пожеланий, единственным условием, на котором нам следует настаивать, является неприкосновенность императорского дома. Затем я спросил, есть ли у военного командования какая-либо надежда на победу, если переговоры об условиях мира начнутся и закончатся неудачей.
Военный министр ответил, что, хотя он не может гарантировать полную победу, Япония тем не менее может выдержать еще одно сражение. Я же настойчиво требовал ответа на вопрос, могут ли военные с полной определенностью гарантировать, что не допустят высадки противника на территории собственно Японии. По словам начальника штаба армии, при благополучном развитии событий мы сможем сбросить противника в море, хотя на войне и нельзя быть уверенным в том, что все пойдет хорошо. Но даже если допустить, сказал он, что какая-то часть вражеских сил сумеет захватить плацдарм, в нашей способности нанести им тяжелые потери можно не сомневаться. Я заявил, что это ничего не даст: судя по разъяснениям военных, по крайней мере, какая-то часть нападающих, даже понеся серьезные потери, все же сможет высадиться на нашей территории. И в то время, как очевидно, после не слишком успешной первой атаки последует новый удар противника, нам придется, отбивая первую атаку, пожертвовать большинством остающихся самолетов и других важных видов вооружения и боеприпасов. При отсутствии возможности быстро пополнить запасы оружия наши позиции после первых десантных операций противника (даже если оставить в стороне угрозу атомной бомбы) будут совершенно беззащитными. Мой вывод сводился к тому, что у нас не было иной альтернативы, кроме немедленного прекращения войны, и поэтому мы должны попытаться заключить мир путем сведения наших контртребований к предельному минимуму.
Дискуссия приняла довольно бурный характер, но решение все не приходило. Между тем время приближалось к часу дня и к назначенному заседанию Кабинета. Премьер сказал, что вопрос, бывший предметом обсуждения, следует вынести и на рассмотрение Кабинета, и члены Высшего совета разошлись, так и не согласовав наших дальнейших действий.
Кабинет собрался в 2 часа. Перед началом заседания я сказал премьеру Судзуки, что Кабинет также вряд ли придет к единому мнению, и в этом случае останется единственный выход: обратиться за решением к императору, но еще до этого шага премьеру необходимо позаботиться о том, чтобы Кабинет не был парализован, к примеру, отставкой военного министра. Также перед началом заседания ко мне подошел заместитель министра иностранных дел Мацумото и сообщил, что и в МИДе превалирует мнение о нежелательности выдвижения с нашей стороны многочисленных условий.
На заседании Кабинета я вновь подробно доложил о ходе переговоров с СССР, об атомной бомбардировке и о нападении на нас Советского Союза. Разногласия членов Кабинета были теми же самыми, — следует ли нам принять Потсдамскую декларацию лишь с одним непременным условием или добавить другие, предложенные военным министром условия относительно оккупации, разоружения и военных преступников. Министр военно-морского флота встал на мою сторону, заявив, что в случае продолжения войны нам нечего тешить себя какими бы то ни было надеждами. Последовали возражения военного министра, упиравшего на то, что, если дело дойдет до решающей битвы на японской территории, мы сможем, по крайней мере, в течение какого-то времени отбиваться от противника, а затем как-нибудь и “вырвать жизнь из когтей смерти” даже при отсутствии уверенности в победе. В ответ я заметил, что, согласно мнению верховного командования, высказанному на утреннем заседании членов Совета, перспективы сброса противника в море отнюдь не выглядят радужными, и даже если нам удастся сильно потрепать его во время высадки, в конечном итоге, наше положение по сравнению с теперешним значительно ухудшится. Казалось, дискуссии не будет конца. Заседание длилось уже много часов, настал поздний вечер. Премьер попросил членов Кабинета изложить свои выводы. Некоторые говорили уклончиво, некоторые согласились с мнением армейского командования, но большинство выступило в мою поддержку.
В этот момент премьер заявил о своем желании отправиться на доклад к императору, захватив с собой только меня. Оставив членов Кабинета заседать дальше, мы направились во дворец. Получив аудиенцию, премьер попросил меня обрисовать императору суть разногласий в Высшем Совете и в Кабинете министров, и я подробно изложил их. Затем премьер попросил санкции императора на немедленный, тем же вечером, созыв Высшего совета по руководству войной в присутствии императора. Император согласился, и совещание открылось незадолго до полуночи 9 августа. Совет собрался в полном составе: помимо премьера, министров родов войск, двух начальников штабов и меня, в качестве полноправного участника присутствовал председатель Тайного Совета барон Хиранума, а в качестве секретарей — шеф-секретарь Кабинета, начальник Объединенного планового бюро генерал Икэда, директор Бюро по военным делам в военном министерстве Ёсидзуми и директор Бюро по военно-морским делам в министерстве военно-морского флота Хосина.
Заседание Высшего совета по руководству войной в присутствии императора Хирохито
Открывая совещание, премьер сказал, что, поскольку на утреннем заседании Высшего совета не удалось достичь согласия по вопросу о принятии Потсдамской декларации, он попросил императора лично выслушать противоречивые мнения. После этого на рассмотрение были представлены следующие альтернативы: (1) принять Потсдамскую декларацию при условии, что она не будет содержать никакого требования, которое могло бы нанести ущерб установленному традицией статусу императора и (2) выдвинуть дополнительно три ранее упомянутых условия, на которых настаивало армейское командование. Я повторил свои аргументы, изложенные на заседаниях членов Высшего совета и Кабинета министров, и подчеркнул, что нам следует немедленно прекратить войну, приняв Потсдамскую декларацию с условием, сформулированным в первой альтернативе. Министр военно-морского флота ограничился выражением полного согласия с мнением министра иностранных дел. Однако военный министр Анами повторил свои доводы в пользу выдвижения дополнительных условий. Аналогичное суждение высказал и начальник штаба армии. Задав ряд вопросов, барон Хиранума предложил внести поправку в формулировку первой альтернативы. С учетом поправки формулировка гласила, что Декларация не "будет содержать никакого требования, которое могло бы нанести ущерб прерогативам императора как суверенного правителя”. Поправка была единодушно одобрена, и Хиранума поддержал первую альтернативу.
Поскольку раскол во мнениях сохранялся, премьер сказал, что он просит прощения за необходимость смиренно испросить императорского решения. Император спокойно ответил, что он одобряет мнение министра иностранных дел, ибо нельзя полагаться на уверенность родов войск в окончательной победе, так как их прошлые прогнозы часто шли вразрез с реальностью. Что же касается перспектив сопротивления вторжению, указал император, то, к примеру, даже строительство оборонительной линии Кудзюкурихама’ далеко от завершения. Сейчас, вынося невыносимое, он принимает условия Потсдамской декларации, с тем чтобы сохранить национальную государственность.
1 "Пляж Лиги-99" на Тихом океане в 70 милях к востоку от Токио. Армия дала обещание и доложила императору, что на этом побережье, где ожидалась высадка союзников, к июню 1945 года будут построены новые укрепления и размещен гарнизон.
На этом, около половины третьего ночи, совещание у императора закончилось. Собравшись на заседание в 3 часа ночи, Кабинет единогласно проголосовал за решение в соответствии с высказыванием императора.
Я спешно направился в МИД, где на основе решения совещания у императора составил телеграмму с уведомлением союзных держав. Поскольку наши сообщения Соединенным Штатам должны были направляться через правительство Швейцарии — страны, представлявшей наши интересы, нижеследующее послание было отправлено министру-посланнику Касэ в Берн в 7 часов утра 10 августа. Идентичная нота была направлена министру-посланнику Окамото в Стокгольм для передачи через шведское правительство Великобритании и СССР. Кроме того, были предприняты шаги для доведения нашего решения (также через Швейцарию) до сведения правительства Китая. Текст ноты гласил:
Между тем 9 августа советский посол Малик обратился ко мне с просьбой о беседе. Я поручил своим подчиненным сообщить ему, что в тот день, будучи занятым на описанных выше совещаниях первостепенной важности, принять его не смогу, и если у него срочное дело, то он может встретиться с заместителем министра. Однако посол изъявил готовность подождать до следующего дня, и я принял его 10 августа. Малик сообщил, что в соответствии с инструкциями своего правительства он должен сообщить об объявлении войны.
Советский посол в Токио Я.А. Малик 10 августа 1945 года направляется на прием к Того Сигэнори с уведомлением об объявлении Советским Союзом войны Японии
Выслушав посла, я напомнил ему, что его страна напала на нас в то время, как пакт о нейтралитете между СССР и Японией остается в силе, а также высказался по поводу поведения СССР, который начал против нас войну, так и не дав никакого ответа на нашу просьбу об оказании добрых услуг в деле заключения мира. Более того, хотя в качестве официальной причины объявления войны Советский Союз выдвигал отказ Японии признать Потсдамскую декларацию, он фактически не предпринял никаких усилий для установления подлинной позиции японского правительства. Эта акция СССР, сказал я, будет осуждена историей. По сути Малику сказать было нечего, и он лишь в самой общей форме заявил, что в действиях СССР не было ничего предосудительного. Далее я сообщил ему, что японское правительство объявило о принятии Потсдамской декларации, и попросил передать эту информацию своему правительству.
На 3 часа дня была назначена аудиенция для высших государственных деятелей. До начала аудиенции я встретился с ними в официальной резиденции премьер-министра и рассказал о недавних переговорах. Отвечая на вопрос генерала Койсо о том, какое отношение Потсдамская декларация имеет к вооружениям Японии, я сказал, что мы должны ожидать введения строгих ограничений, ибо, хотя декларация конкретно и не предписывала разоружение, в ней говорилось о "ликвидации милитаризма в мире" и о запрете "перевооружения в целях войны”. Койсо возразил, что поддержание вооруженности на должном уровне предписано волей неба. Вмешавшись в разговор, генерал Тодзё заявил, что согласен с мнением Койсо, но сейчас, когда император принял решение, сказать ему нечего.
На следующий день, 11-го, принцы Такамацу, Микаса, Канъин, Асака, Хигасикуни, Кая и Такэда[135] собрались во дворце принца Такамацу, где в течение почти двух часов я обсуждал с ними последние события и наши действия, предпринятые в связи с этими событиями. Покидая дворец, я чувствовал, что принцы в полной мере понимают сложившуюся ситуацию.
В 0.45 12 августа мне телефонировали из МИДа, что по радио передан ответ Америки, Англии, России и Китая на японскую ноту. В записанном тексте ответа имелись некоторые неясности, и я поручил ответственным работникам министерства тщательно изучить его. Этим занялись заместитель министра Мацумото и директора Политического и Договорного бюро. В 5.30 утра они собрались в моем доме в Адзабу и доложили, что, судя по итогам проведенного ими анализа, союзники в общем согласились с условием, выдвинутым в нашей ноте. Ответ союзных держав, официальный текст которого, направленный государственным секретарем США Бирнсом через швейцарское правительство, поступил только ранним утром 13 августа, гласил:
Утром 12 августа, после ухода работников МИДа, я посетил премьера Судзуки и информировал его об ответе союзников, а затем, в 11 часов, проследовал в Императорский дворец на доклад к императору. Император счел ответ удовлетворительным и сказал, что нам следует принять его в неизменном виде. Император поручил мне передать его пожелание премьеру, и я, немедленно вернувшись в официальную резиденцию последнего, выполнил поручение.
Во время беседы с премьером в кабинет вошел барон Хиранума, который сообщил о своем несогласии с пунктами 2 и 5 американской ноты. Я вкратце рассказал ему о сути заявления, которое я собирался сделать Кабинету и о котором будет рассказано ниже, и оставил их вдвоем. Однако у меня сложилось впечатление, что премьер уже был информирован военным министром о некотором недовольстве ответом Бирнса, ввиду чего рассмотрение ноты обещало быть отнюдь не легким. Вопрос о сохранении национальной государственности был чрезвычайно деликатным. Было самоочевидно, что в СССР и Китае большим влиянием пользуются взгляды противников сохранения нашей императорской системы. Как показали события времен ратификации пакта Келлога - Бриана, не приходилось также надеяться и на сочувственное отношение со стороны США.
[134] Принц Такамацу (1905-1987), один из младших братьев императора, был контр-адмиралом и в то время служил в генеральном штабе ВМФ.
[135] Принцы Такамацу и Микаса — соответственно второй и третий братья императора; другие принцы возглавляли ныне упраздненные отдельные дома императорских принцев