Жнец ведь рассказал, что бывает когда люди уходят не в свой срок. Их духи бледнее теней, блуждают, как потерянные дети. В посмертии неизбежно приходят сожаления, не дающие идти вперед, несмотря на то что вернуться невозможно. Порой такие тени даже не доходят до царства Танатоса — истончаясь, они исчезают, превращаясь сперва в бесплотных призраков, затем в ничто. С судьбой спорить можно, но это бесполезно и опасно.
Ее время не пришло, ей рано умирать. Она не прожила свое, не вышла замуж, не родила свою любимую дочь… Не узнала того обычного, смертного счастья, которое ее ожидало, не прошла оставшихся лет. Дух ее, сколь бы ни был чист, не закаленный ни радостями, ни неизбежными потерями, остается слишком слабым.
Смертные никогда не становились духами стихий. Их слишком многое держало на земле, слишком сильна была связь со смертной плотью.
Стихия выбрала ее для своего воплощения, с этим Ланеж не мог поспорить. Но они попытались превратить ее в дух зимы — а такой дух не выживет, он или развеется вовсе (чужая сила ведь никогда не станет своей), или со временем вспомнит смертные оковы, превратится-таки в тень и отправится к Танатосу. И даже он, бог, будет бессилен помочь.
Духи этого не знали и не могли знать. Они разбираются в бессмертии, но не в лосмертии.
Рыжеволосая девочка восторженно улыбается, что-то говорит о том, как она рада, что его духи уцелели, все до единого, как она счастлива, что он невредим, как боялась за него.
О том, как этот мир прекрасен, и как она хочет навсегда остаться такой, хотя вечность — очень странная и пока непонятная вещь… а ее бог уже знает, что этот дар, увы, не будет вечным.
Даже сейчас она угасает. Уже протягиваются тени — обещания грядущих сожалений.
Бог — видит.
Ланежа едва не скрутило от остро вспыхнувшей боли в сердце.
Рэлико не понимает… Очарованная мгновением, она не смотрит ни назад, ни вперед. Не думает о наспех разорванных связях, которые так и останутся саднящим напоминанием о былом.
Но еще не поздно все исправить. Снег не убивает быстро, особенно ее. От белого сна можно проснуться. Ледяные руки согреются, жаркое сердце разгонит остывающую кровь по телу…
Но как же отчаянно ему хотелось обнять ее, такую, пока есть шанс! Прижать к себе, прильнуть наконец к губам…
Однако не морозить же ее еще сильнее?
И Ланеж непослушными губами, не веря в то, что действительно произносит слова, которые неизбежно погасят ее безыскусное счастье, проговорил:
— Рэлико, вернись в свое тело, прошу тебя. Сама, сейчас, пока не поздно.
Улыбка сбежала с бледно-розовых губ. Теплые даже сейчас глаза расширились, из них плеснула внезапная, обидная боль. Рэлико шагнула вперед, вцепилась в его плащ и жалобно покачала головой.
— Зачем? Я ведь теперь могу быть такой! Мне больше никогда не будет холодно, и…
Она осеклась.
Неподражаемая смесь страдания и нежности на бледном, всегда холодном лице. Читать его эмоции вдруг стало так легко… Но почему он расстроен? Что не так?
Рэлико не могла оторвать взгляда от красивого, безупречного лица, которое вдруг увидела по-новому. Снежно-белое? Да. Но мало кто знает, что у снега столько оттенков…
— Сколько цветов у снега? — вдруг с детским любопытством и непосредственностью спросила она.
— Пятьдесят три, — скрыв удивление, отозвался Ланеж.
Его поразило простое осознание — она ведь впервые видит мир глазами духа, со всей этой невозможной для человека остротой. Впервые дышит им по-настоящему.
…Запах свежести… Этот воздух нужно пить, жадно, большими глотками, ощущая сложный вкус зимнего мороза… к которому больше не примешивалась горелая вонь прежнего снежного бога.
Рэлико ощутила отголосок странного и страшного, какого-то не своего гнева, едва вспомнив о том, что он хотел сделать с Ланежем и духами. Жаль его ей не было — он получил по заслугам.
Когда другие духи, явившиеся на зов Сньора, поделились с ней силой, что-то произошло. Она ощутила себя другой, новой, неуязвимой. И охотно подчинилась чужому воздействию, откуда-то зная, что оно не причинит ей вреда, а потом подумала, что хотела бы остаться такой навсегда, чтобы помогать и духам, и Ланежу, и спросила, можно ли так. Ей сказали, что можно, что в этом мире возможно все. А потом… духи подарили ей свою силу, каждый по крохотной крупице.
И этот дар вдвойне ценен для нее, потому что приближает ее к Ланежу.
Радужка обмолвилась как-то, печально глядя на Арати, что человек для бога каждый миг умирает. Ну так теперь она больше не умирает! Значит, теперь — можно быть рядом с ним, да?
Так зачем же ей отвергать дар духов, возвращаться к смертной жизни?