Но потом тенькнула, оборвавшись, какая-то струна в душе, и разрастающаяся пустота подсказала, в чем дело.
На глазах выступили слезы.
Анихи кое-как натянул поводья, подавившись вырвавшимся всхлипом.
— Сачирэ, — с трудом выдохнул он.
Никакого ответа, кленовый лист не ведет его к ней, не указывает путь.
Это может означать только одно.
Его метки больше нет.
Анихи даже не сознавал, как глубоко укореняется в душе связь бога и наликаэ — пока она вдруг не лопнула чрезмерно натянувшейся нитью.
…Боги, как Ланеж только терпел этот кошмар столько раз?.. А он его еще поддразнивал… Супу милосердный…
…Бог ставит метку от сердца — и сердце мучительно болит.
Он с трудом выпрямился, смахнул слезы со щек, глубоко вздохнул.
Ее право, в конце концов… Можно спокойно разворачивать коня и возвращаться. Восточное вино принесет забвение, еще два месяца можно будет не вспоминать об обязанностях. Боль со временем пройдет
Но вопреки здравому смыслу, весенний бог прикусил губу и пришпорил коня.
Он должен узнать, что произошло.
Лететь на крыльях вьюги оказалось страшновато и очень холодно. Рэлико даже плащ не накинула, бросившись к духам в одном платье. Скорость была бешеной — даже дышать было тяжело, и глаза слезились… До тех пор, пока Северный Ветер, тяжело фыркнув, не подставил спину. Рэлико устроилась поудобнее, и ей наконец стало легче.
Помедлив, за гриву коня уцепился морозник, с испуганным любопытством глядя на девушку.
Она кое-как улыбнулась ему, надеясь подбодрить.
— Нас боишься, Рэлико? — пропищал он. И все духи замерли, напряженно прислушиваясь.
— Нет. За Ланежа боюсь… и не привыкла так мчаться. К тому же, — она прикусила губу, — все равно толком не понимаю, чем именно могу помочь.
— Показать? — внес новое предложение дух.
Она кивнула было, но тут в разговор вступил дух с кистями — художник?
— Дай сказать сперва! — цыкнул он на морозника. Тот заискивающе прижал уши к лысой голове и умолк. — У нас много силы, и мы способны ей делиться, Рэлико. Мы могли бы напитать своей силой хозяина, но… во-первых, он не возьмет, во-вторых, он. возможно, все ещё обязан отвечать перед прежним. А ты — другое дело. Ты человек. Он не сможет у тебя ее отобрать и обратить против нас или хозяина.
Пауза.
— Если мы сейчас сами попытаемся восстать против него, он развеет нас, или сам, или с помощью подземного жара — нельзя столько времени провести в чуждой стихии и не пропитаться ей. Раньше нам нечего было бы ей противопоставить… Однако у тебя тоже есть сила огня. Это жар в твоем сердце и твоей крови… и, в отличие от того, он нам не чужд. И ты не чужая. Ты — истинная наликаэ, родственная частичка нашей стихии. Наш бог — ее разум, мы — его сила, ты — жар его чувства.
Краска бросилась в щеки от этих слов. Не может ведь быть, чтобы так…
Рэлико растерянно огляделась.
На лицах и мордашках духов читался одинаковый страх, одинаковое напряжение, одинаковая надежда.
— Такое пламя никто не способен погасить, — тихо прибавил художник. — У Ланежа, в отличие от Сньора, сердце отнюдь не ледяное. Ты нужна там нам всем, и ему в том числе.
Услышав это, Рэлико сама протянула руку морознику.
Он опасливо коснулся ее ладошки, отдернул лапку, снова коснулся, помедлил, однако ничего не произошло. Холодно, да, пальцы у морозника ледяные, и только… Но Криос вдруг расплылся в довольной, облегченной улыбке. Дух ярко засветился на несколько мгновений — и, к ужасу Рэлико, исчез, рассыпавшись голубыми искрами!