Мылся боец минут тридцать, а за это время я вытащил всё, что было у него в карманах и сжёг старую форму.
— На, одевай, — протянул ему новые трусы, майку и всё остальное, ещё не обмятое обмундирование с такими же новыми сапогами. Кобылов быстро и с удовольствием одел всё это и как всё равно преобразился. Передо мной стоял солдат, с которого можно уже что-то спросить и что-то приказать.
— Сколько месяцев денег не получал? — Задал ему следующий вопрос. Солдат помялся немного, слегка задумался.
— Полгода, товарищ старший лейтенант…
— Понял, — достал аккуратно сложенную денежную ведомость и в первой строчке сделал запись, — распишись и получи.
И вручил ему хрустящую банкноту в 25 рублей. Деньги, конечно, были мои, но я всегда считал и требовал — солдат должен получать всё до копейки и всё до грамма. Лишь после этого ты имеешь право ему приказывать.
Кобылов растерянно завертел денежную купюру в руках, глаза у него подозрительно заблестели, но он справился с собой и твёрдой рукой расписался в денежной ведомости.
В казарме, после того как Кобылов заправил новеньким, первой категории, постельным бельём кровать, я подозвал к себе дежурного по танковому батальону.
— Сержант, принимай. Видишь, простыни, наволочка, полотенца — ножное и лицевое.
— Ну, вижу. И что? — Недовольно буркнул дежурный.
— Ты не «Нукай», не лошадь запрягаешь, а я тебе передаю и ты будешь за них отвечать.
Сержант вызывающе сгримасничал лицом и дерзко ответил:
— Пока я дежурный — приму, а вечером передам другому и совсем не собираюсь отвечать, что будет потом.
— Понятно, ничего ты видать не понял. Придётся поучить…, — я мгновенно наступил своим сапогом на стопу ноги сержанта и сильным толчком тыльной стороны ладони толкнул того в лоб. Не имея возможности сделать шаг назад и удержаться на ногах, дежурный, замахав руками, как ветряная мельница крыльями, грянул со всего размаху спиной на пол, хорошо приложившись головой об пол. Я же стремительно нагнулся, схватил сержанта за грудки и рывком поднял с пола и тут же отвесил ему обеими ладонями сильные, полноценные оплеухи.
— Ещё тебе добавить, чтобы ты понял, что разговариваешь с офицером, а не с товарищем…? — Грозно прорычал я, приблизив своё лицо к лицу дежурного и, только обозначив намерение уже качественно заехать в рыло ему кулаком.
— Товарищ старший лейтенант, понял…, понял…, я понял…, — сержант попытался загородиться от меня руками, но я его только сильно встряхнул и отпустил одежду.
Дежурный, молча расправил сбившееся обмундирование и, исподлобья поглядывая на меня, стал оправдываться:
— Товарищ старший лейтенант, я всё-таки служу в танковом батальоне, а он в противотанковой батарее… Как я за него буду отвечать? Тут ведь и другие есть…
— Вот так и будешь. По-человечески. Не в разных казармах живёте, а в одном кубрике. А насчёт других… Передай им. Вот этот солдат, — я ткнул сначала в стоящего рядом Кобылова, потом обвёл широким овалом в воздухе кровать с тумбочкой, — Это мой солдат. Вот это имущество — это моё имущество. Всем этим — я командую. И я же им распоряжаюсь. Больше никто и если другие этого не поймут — они будут иметь дело со мной. Хреново иметь…
Что будет потом — я не сомневался. И за пятнадцать минут до вечерней поверки шёл в казарму, с тревогой размышляя, как бы в предстоящих разборках вовремя остановиться и действительно не перейти грань. Кобылов сидел потухший на табурете около своей кровати в закапанной мелкими каплями крови обмундировании. Нос и верхняя губа были разбиты и опухшие. Ну и постельное бельё первой категории отсутствовало. Вместо него, сверху одеяла валялось уже мятое и использованное.
Судя по всему — грабёж. То есть отъём денег, совершённый дерзким способом. В казарме, открыто, на виду у всех, да ещё группой лиц. Экспроприация имущества…
Я, конечно, ожидал этого, но вид избитого моего солдата, который ещё пару часов тому назад воспрянул духом и надеждой на новую службу и жизнь… Но я ещё сдерживал себя и махнул рукой, подзывая давешнего дежурного к себе.
— Сержант, кто это сделал? — Громко и на всё помещение задал вопрос и в помещении, наполненным практически всеми солдатами, повисла тишина. Молчал и сержант. Да, мне и не нужен был его ответ — мне нужна была завязка действа.
— Кобылов, деньги покажи… А…, и деньги у тебя забрали. Ну что ж, будем разбираться.
— Сержант, — я ткнул пальцем в танкиста, — идёшь к входным дверям и никого отсюда не выпускаешь. Если хоть одна сволочь выскочит — тебе звиздец. Я буду расценивать как пособничество…
А я отпустил внутри себя вожжи и ПОШЛО. Можно было сразу направиться в угол, где сидела кучка азеров, гортанно гыркая между собой и где снежной белизной белели мои полотенца и наволочка. Но мне надо было на уши поставить всю казарму, а не только азеров. Я шёл вдоль ряда кроватей и одеяла, простыни сильными и большими птицами взлетали к потолку, а подушки расшвыривались моими сапогами в разные стороны. Двух-ярусные кровати с металлическим грохотом валились друг на друга, заваливая за собой на пол тумбочки, добавляя в этот жизнерадостный кавардак — хорошую долю грозы, бури и многообещающих зрелищ. А я шёл, я целеустремлённо двигался к тем скотам, которых жаждал покарать, заодно и остальным показать на будущее — что с противотанковой батареей лучше не связываться и командир батареи там в определённых условиях «больной на голову». Перевернув, таким образом, половину казармы, я остановился в углу азеров и стал молча смотреть на них, держа длительную паузу. Дикие азера, лучшие комсомольцы Азербайджана, наверняка никогда не слыхали про Станиславского и про то, что паузой можно было выразить ВСЁ. И чем длиннее эта пауза, тем больше можно было ею сказать. Но что можно взять с детей гор, которые не знали, что такое театр и которые эту паузу посчитали совершенно неправильно. Какой-то там старлей перевернул пол казармы, а дойдя до ихнего угла ЗАССАЛ и они воодушевлённо загыркали на своём языке, обмениваясь язвительными репликами в мой адрес. Терпеливо дождавшись окончания гырканья, я нагнулся и сдёрнул с кровати свеженькое ножное полотенце.
— Это твоё? — Спросил я, протягивая полотенце и голосом показывая, что едва сдерживаю злость. Потом прошёл вперёд между двумя кроватями, нагло оттолкнув главаря азеров в сторону, и сдёрнул уже лицевое полотенце, — И это твоё?
— Мой…, — с вызовом прорычал нерусский и остальные одобрительно загудели.
— А мы сейчас проверим…, — и развернул оба полотенца, где заранее мною было подписано крупными буквами — ПТБ. Дальше себя уже не сдерживал. Хлестанул по роже туго свёрнутым жгутом материи… Ну, а дальше в ход пошло ВСЁ. Давненько я так не дрался… Вернее, первую минуту они ещё пытались сопротивляться, но только первую. Потом они бегали по расположению в ужасе, потому что их просто убивали, и никак не могли найти выхода. Разбегались от меня и остальные, пытаясь увернуться. Уворачивались. Ну…, а если не успевали увернуться… Падали и разлетались в разные стороны… Это они получали за то, что молчали, когда эти суки в открытую грабили и били моего бойца… Ссали и радовались, что не их это…
Несмотря на то, что я бил азеров всем, что попадало в руки, какая-то часть сознания, всё-таки контролировало мои действия и я никого не убил и не покалечил, но оторвался от души. Как в известном комедийном фильме говорил один из героев — Буду бить больно, но аккуратно…