Ангелы: Анабазис: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Медведев стоял, чувствуя странное оцепенение внутри, и тискал рукоять боевого ножа. Тот предано цеплялся рукоятью за потную ладонь, но дела ему пока не находилось.

Раз! — и глаза пришлось закрыть от хлёсткого удара кровью из перебитой артерии. Только утёрся — почти перед носом оказалась морда стервы. Чужачка? Своя? Полынцев сбоку подцепил атакующую лапу. Сомнения разрешились. И Михаил ударил. Широкое лезвие ножа вошло в корпус стервы, пробив порядочную дыру. С упором вытянул клинок, и кровь хлынула, словно из прорвавшегося крана. Хрипя, магура свалилась, тушей перекрыв путь к Отцу. Кровь сразу прекратила бить — сердце остановилось.

Принявшие на себя первый удар, стервы-защитницы полегли тёмными грудами на каменной площадке. У одной, обезглавленной, подёргивалось крыло, другая ещё пыталась подняться, словно не понимая, что лап больше нет, третья вяло шевелилась на самом бортике, четвёртая весом мёртвого тела придавливала к земле противницу, выжимая её силы и кровь.

Справа охнул Яромир. Михаил обернулся — в теле тэра сидело перо. Углубившись до трети под грудь, оно уже стало бордовым. Одинат лишь наклонил голову вперёд, сгорбился, напряжением мышц зажимая рану, и продолжил рубиться.

Искажённая морда в тёмно-красных брызгах надвинулась, мелькнула в сторону, обходя бьющее оружие, и снова опасно приблизилась. Из кулака рвануло рукоять ножа. Зарычал, двинулся навстречу твари, спасая оружие и жизнь. Но нож уже выдавило — от силы захвата пальцы отказались служить. Ладонь раскрылась. И в сумятице боя громко прозвучал звон удара лезвия о камни. Михаил вцепился в горло твари. Лапы стервы тотчас сжали рёбра, да так, что дыхание перехватило. Оторвало от земли — забил ногами, руками, головой! В тело. В мясо. В кость. В живое! На долю секунды яростные глаза магуры оказались напротив. Яростные, но… больные, жалкие. С такими глазами не побеждают. И Михаил рванулся, переводя руки на уродливую морду. Вжал большие пальцы в глаза, стремясь взяться за кости висков, как за штурвал. От боли тварь завизжала и замолотила руками и крыльями. Воздух засвистел, взбитый ударами лезвий. Михаил сжался, спрятал голову меж плеч. Под пальцами словно треснул тонкий декабрьский лёд — и стерва рухнула, как подкошенная.

Михаил упал сверху. Тяжело дыша, краем глаза осмотрел себя. Кровь везде. Но на поиск ран времени нет.

С одной стороны матерился Степан, бешено крестя воздух немалым тесаком и отодвигаясь от наседающих стерв. С другой — с двух рук орудовал Яромир; его клинки не оставляли зазора для атаки меж стальными лезвиями. Но оба друга уже ослабли: один просто устал настолько, что всё тело ходило ходуном от взмахов, а другой сквозь перекрытую лезвием рану терял кровь. Против каждого по две стервы, тоже подранные, раненные и утомлённые короткой, но буйной схваткой, но всё-таки более сильные. Люди могли рухнуть в любой момент.

С трудом нашарил в скользком киселе снега, каменной крошки и крови свой нож, — рукоять остро глянула в небо косым обломком клинка. Михаил сжал ещё не растерявший тепла пластик и поднялся на ноги. Шатало — земля то приближалась, то удалялась. Но сил на то, чтоб зарядить к удару руку, ещё хватало. И он рявкнул, призывая к себе тварей.

Тонкие сиреневые перья ударили с воздуха, вонзаясь в гривастые спины стерв. Михаил поднял голову — лёгкие скопы уже заходили на второй круг. Туда, куда не могли добраться тяжеловесные гарпии, с трудом, но всё-таки взлетели охотницы опальной королевы. Медведев успел только устало усмехнуться. Всему сразу: и тому, что Стратим так и не оставила его без опеки, и тому, что послать скопов против магуров — шаг лихой и бесшабашный, но единственно верный, и тому, что бой закончен и, кажется, они победили. Сильные лапы вонзились в плечи, подхватили под ноги, и просоленная смертью каменная площадка стала удаляться.

— Мать вашу наперекосяк! — закричал Михаил, выворачиваясь. — Всех заберите!

И тут же увидел, как ещё одна пара охотниц тяжело стаскивает с площадки Яромира. Третья подняла в воздух Степана. Вот теперь всё стало правильно.

Правильно. Только в глазах потух свет. И в темноте, растелившейся перед взглядом, проросли серебряные струны. Они тянулись, завивались, пускали отростки, сплетались, вились гороховыми усами, разделялись и снова сходились. Потом приблизились, и он увидел, что это не струны, а хрустальные каналы, похожие на трассы для санных соревнований. И по ним бегают капельки ртути. Капельки катятся, словно мячики, иногда вытягиваясь на поворотах, а иногда сжимаясь, и не вытекают из канальцев. Он стал присматриваться к каплям и понял, что это и не капли вовсе, а полые сферы с решёткой жидкого металла. И в этих сферах, вращая их и заставляя двигаться, бегут люди. Бегут давно и тяжело, падая и поднимаясь, едва справляясь с телом, с мыслями, со своим «я». И эти люди все ему близко знакомы. Родные сердцу и душе. Он попытался дотянуться до них, докричаться, сказать, что видит их, сказать о людских целях, которые далеки от бесполезного метания в рамках каналов. Сказать о том, что каждая капля может подняться над трассами и лететь свободно, достаточно только немного прыгнуть в тот миг, когда земля и небо меняются местами и кажется, что всё летит в тартарары. Всего лишь прыгнуть, не опасаясь потерять опору под ногами! И лететь! Свободно и легко. Но голос зажимало в тисках горла, а тело тянуло в другую сторону. И, как бы он ни бился, стремясь к своим, неведомая сила оттаскивала его, пока серебряные струны завитых в сложную сеть дорог не остались далеко-далеко. Тогда он снова открыл глаза и увидел небо. А опустив голову, понял, что стервы-охотницы уже донесли его до лагеря.

С воздуха его принимали свои. Катько, крякнув, подхватил под корпус, а Батон и Родимец приняли ноги. Белые лица друзей почти сливались с окружающим снегом. Уложили, засуетились. Смазанные контуры заходили ходуном перед глазами. Вроде молчаливо и слажено, а всё равно видно, что внутри волнение. Красное, трепещущее, словно окровавленная тряпка на древке — уже не опознать, какого цвета, какой страны, какая бригада, каков номер. Склянки, бинты, уколы. Мир, как в тумане, и даже боль идёт едва ощутимым фоном, словно это происходит уже не с тобой, а с героем дрянного боевика, где всё неправильно и понарошку, но как-то надо выжимать из зрителя сопричастность смерти и грязи, и потому главный герой в конце обязательно умирает. И именно так — преодолев не мыслимые испытания, на руках друзей, за полшага до победы. «Кругом зима, опять зима… И идиотский твой штандарт[1]…» Вот это и называется спеть песню Смерти над поверженным врагом…

— Так! Разошлись!.. Мих, не дури! — голос Зуброва просто нашпилил на себя все ощущения и звуки. Словно раскалённый гвоздь в лыжную мазь вошёл — легко, влажно, с запахом сосны и костра. Вспомнилась белая палатка с трепещущим на ветру оранжевым клином, алой змеёй бьющаяся по хрустящему насту сорванная растяжка, запакованное в спальник закоченевшее тело, стянутое стропами, тонкий быстрый пар над кружкой сизого металла, непослушные пальцы на пластиковой рукояти и запах огня как запах жизни…

Открыл глаза — Юрий сидел рядом. Остальные мелькали дальше. Так и не ушли.

Облизал в пылу боя разбитые губы:

— Там Яромир ранен…

— Им уже занялись его люди, — посмотрел куда-то в сторону Юрий.

— А Степан?

— В лёгкую. Тэра его поднимут.

— А я…?

Зубров пожал плечами:

— А ты сейчас уже встанешь и побежишь к Стратим — остужать её буйную голову.

— Юр!

— Тебя ещё в полёте Сирин начала врачевать. Ещё минута-две и останутся только царапины на теле.

Медведев пошевелил руками и с удивлением почувствовал, что действительно ощущения тела изменились. Не осталось и следа от слабости умирания и яростной боли. Только горечь и усталость заполняли через край. Да тоска несмываемая. И ещё… Что-то остро засело в сердце. Так, словно второй раз оказался свидетелем смерти брата, и не сумел ему помочь ничем. Вроде и не остра, как тогда, но осязаема. Вспомнишь — ужалит, переключишь внимание — вроде и не бьёт. Михаил хмуро оглядел тяжёлую хвою синего леса и тронул грудь над теснившимся сердцем.

— Это называется «след», — посмотрев исподлобья, сказал Юрий. — Чудовищная тоска, да? Это нормально при вмешательстве в твою судьбу и жизнь чужих энергетик.

— Ты поэтому отказывался от помощи?

— Испытать ещё раз потерю охраняемого? Благодарю покорно, — усмехнулся Юрий. — Второго раза у меня не будет!

— Понимаю. — Михаил хмуро оглядел себя. Раны уже затянулись, оставив на коже только красные царапины, но подранная окровавленная куртка указывала на то, что жизнь его была ещё недавно под вопросом. Бордово-зелёные лоскуты «комка» уже смёрзлись, став похожи на пластик. — Забавно. Я жив, а куртка убита… Судьба, что говориться…