— Так точно. Вокруг стреляли, сэр.
— Скажите, сержант, в момент смерти офицера боевые действия еще велись?
— Я — морской пехотинец. Я — оружие…
— Сдадутся они, как же, — бурчит себе под нос Краев. — Их прижали со всех сторон. Им деваться некуда. Там даже дети стреляют. Все равно мы всех подряд мочим. Куда ни кинь — всюду клин.
— Не помню. Я был контужен. Возможно, сэр.
Капитан бьет молотком так, что едва его не ломает.
— Теперь понятно, что я имел ввиду, солдат?
— Вопрос к подсудимому, ваша честь, — говорит лейтенант, неприязненно глядя на меня.
— Ну как, мы во плоти, мы мыслим, решения принимаем самостоятельно… — я сбиваюсь с мысли, замолкаю.
Я нахожу людей по запаху пота. По страху, который сочится из пор. По шуму их дыхания. Магазин давно отстрелян — мне нет до этого дела — зачем мне патроны, я молнией врываюсь в тесные клетушки и жизнь перепуганных существ течет, течет в меня нескончаемым ручьем через штык, через ствол, через руки и плечи, и я пьянею от этого и, отталкивая резиновых мультяшных собратьев, рвусь дальше, бросая гранаты в темные углы, вышибая ногами двери. И, наконец, на чердаке я со звериным рычанием настигаю снайпера — лакомую дичь. Я быстр, как мангуст. Время размазывается вокруг меня тягучим киселем. Играючи отбивая стволом сонное движение чужого приклада, я ударом ноги в грудь отшвыриваю тело щуплого зверька в темный угол и вонзаю в него штык. Много-много раз. Штык звякает о палубу, насквозь пронзая дергающееся тело.
— Садж! Трюдо! — орут мне на ухо, и я ухожу прочь, потому что выбился из графика и потому что внутри что-то болезненно отзывается на эти крики.
— Не надейся, Француз, тут обычная халява не пролезет. Лучше молиться. Вроде помогает. Все мы тут у бога на разделочном столе. Кого выберет, того и в котел. Конкретное чистилище. Будешь молиться искренне, бывает Он слышит. И тогда пронесет нелегкая. Именно так, чувак.
Сегодня что-то расшалились беспилотники. И бесшумные «пираньи», и стремительные грохочущие «орланы», и увешанные ракетами «грачи», все они мельтешат в высокой голубизне крохотными серебристыми мальками, резвясь, иногда опускаются к самым крышам, глуша нас грохотом, и вновь кувыркаются в высоту, рисуя замысловатые послания инверсионными следами. Впереди и левее нас часто и основательно бухает. Высокие дымные грибы поднимаются над домами. Догадываюсь, что где-то прижали и теперь выбивают большую группу партизан. Ниточки ракетных следов время от времени поднимаются к небу и очередной малек сплевывает в ответ чем-нибудь гремучим, и тогда палуба под ногами подбрасывает наши задницы, а с соседнего дома с грязным облупившимся фасадом дождем сыплются стекла.
— Тебе не одинаково? — без паузы отвечает он, будто ждал вопроса. — Ты все равно что покойник уже. Какая разница, чего не успел и чего не понял? От тебя больше ничего не зависит.
— Привет, садж. Как ты?
Я говорю и говорю, и привычная уверенность входит в меня, и я снова не один, со мной Корпус, и значит, я действительно буду жить вечно, и сейчас, как никогда, мне хочется верить в это, и я верую всей душой, как никогда ранее.
— Француз. Третий второго.
Благослови, Господи Императора нашего, Вооруженные силы его и всех, кто служит в них. Аминь! — несется негромкий размеренный хор.
— Еще раз вякнешь, прикажу расстрелять за нарушение субординации, — уже более спокойно говорит сержант. — Встань там и не мельтеши под ногами. Подойдешь ближе двадцати метров, пеняй на себя, тут наша зона ответственности. Доложи своему командиру — Третий батальон Второго полка морской пехоты занимает оборону согласно вводной.
— Быстрее! — кричит, высовываясь из-за угла, ротный — капитан Дэвидсон. — Темп!
— Вводная! Вводная! Выдвигаемся! — несется команда. Звук двоится, похожий на многоголосое эхо. Приближается ко мне. Меня толкают. Открываю глаза.
— На себя посмотри, — говорит Краев, поймав мой взгляд. — Ща капеллан придет, будет душу лечить. Чего расслабился-то? До обеда далеко. У нас на сегодня еще пара вылазок.
— Ты в Корпус-то чего поперся?
— Да, это он. У него именно такой шрам на левом виске.
Сержант щелкает кнопками на небольшом пульте на рукаве своей брони.
— Ясно, сэр.
Надо же. Барак, где расположен военно-полевой суд, расположен наискосок от борделя. Очень символично. Меня сразу проводят в зал, мимо череды клеток с сидящими рядом конвоирами. Капитан с петлицами военного юриста — председатель суда. Выглаженный до стрелок на рукавах и чистый до неприличия полевой комбинезон смотрится в помещении с неровными бетонными стенами неестественно. Сверкающие ботинки, надраенные наградные колодки. Плесень штабная. Пара членов суда. Сержант-морпех и лейтенант-артиллерист. Оба чувствуют себя не слишком уютно в непривычной обстановке. Сразу видно — недавно с фронта. Сбоку, на жесткой лавке — военный следователь. Молодой чернявый лейтенант с щегольскими усиками.
— Ясно, сэр!
— Порядок у нас простой. Один день — работы в расположении, изучение устава, строевая подготовка и так далее по распорядку. Один день — участие в боевых действиях. Это означает, что сутки мы сидим в окопах на переднем крае, и когда приходит нужда, получаем оружие и идем в атаку. В режиме «зомби», естественно. Так что откосить не получится.
Меня запирают в одну из клеток. Наручники не снимают. Капрал просит меня снять знаки различия.