— Не положено! Запретная зона!
— Сержант Трюдо, скажите, по вашему мнению, приказ на контратаку, который отдал лейтенант Бауэр, был верным?
— От хаоса? Ну, ты сказанул! Ты что, отличником в училище был?
— …И с этой мыслью предстаю я перед господом нашим. Аминь! — звук затихает в сырой глинистой дыре.
— Я не имею таких данных. Думаю, большая часть тех, кто выжил после атаки. Мне просто повезло.
…Открываю глаза. Вечереет. Саднит лицо. Костяшки кулаков сбиты до крови. Грязный чехол на бронежилете располосован, сквозь прорехи проглядывают полоски металокерама. Вокруг вжимаются в палубу остатки взвода. Лихорадочно нащупываю во внутреннем кармане стим. На месте ли? Пуская слюни от ужаса, вонзаю толстую иглу прямо через рукав. Мир обретает краски. Сижу, раскачиваясь, как китайский болванчик. Оглядываюсь в поисках взводного. Нет его нигде. Капеллан, пригибаясь, трусит к нам. Укрывается от снайперского огня за покосившимся рекламным щитом.
— Сэр, я в состав суда не просился, меня назначили приказом. И уж коли я тут, прошу разрешения прояснить суть дела, — набычивается сержант.
Заседание военно-полевого суда совсем не похоже на те суды, на которых я присутствовал в Зеркальном. Тут нет защитника, нет обвинителя, роль живых свидетелей исполняют обобщенные и подготовленные для наилучшего и быстрейшего восприятия записи. Допросы сослуживцев, выжимки из различных регистрирующих устройств — такблоков брони, показаний тактических вычислителей, систем контроля и наблюдения СБ. Собственно, мое преступление в этих записях зафиксировано, выделено, обосновано и уже доказано. Сам суд — простая формальность. Вся процедура упрощена до предела.
— Удачи тебе, Эрнесто.
— Мне больше понравилось это — «политических и демократических программ», — передразниваю я голос ведущего. — Они там сплошь мясо тупое, они слов-то таких не знают, епть…
— Да, сэр.
— Господи, создал ты нас по подобию своему на потеху себе. Пожирают друг друга чада твои, аки пауки неразумные, и нет покоя и мира в мятежных детях твоих. За что нам доля твоя, Господи, за что наградил ты нас разумом и способностью мыслить? Не для того ли, чтобы тешили мы тебя игрищами кровавыми на потеху твою и ангелов твоих? Молю тебя, Господи, вселись в раба своего, дабы испытать на себе все то дерьмо, которое хлебаем мы по милости твоей. Здесь чадо твое, Ивен Трюдо, Господи, сукин ты сын, прием!
Часовой сдается. Оглядывается по сторонам.
— Вот еще что, солдат.
— В сложившихся условиях было важно сохранить остатки роты. Отойти под прикрытием бронетехники, перегруппировать силы и нанести авиационный удар. Затем вновь занять прежние позиции. Оборонительная линия была растянута до предела, а приданные средства оказались не готовы к огню поддержки ввиду нехватки боеприпасов. К тому же батальон уже выслал нам на помощь резерв — около двух взводов.
— Да, сэр, — я неловко поднимаюсь — стойка и наручники здорово мешают двигаться.
— На вашем личном счету более шестидесяти противников. И более сорока — за прошлую кампанию. В том числе есть убитые вами в рукопашном бою. Получается, вы опытный боец, сержант?
— Молитву… начинай!
Следователь встает. Достает свой электронный планшет. Начинает рассказывать, как мы отбивали атаку, как наемники прорвали фронт, как погиб ротный, как Бауэр кинул остатки роты в контратаку и как мы попали под удар дружественной авиации. Зачитывает результаты вскрытия тела лейтенанта, выдержки из моего диагноза, заключение госпитального психолога, перечень процедур, что я перенес. Из его речи следует, что я вполне отдавал отчет в своих действиях.
— Бери, там все курят. Пригодится. — И часовому: — Ты не видел ничего, понял?
— Есть, сэр!
— У меня была чужая винтовка, сэр. Броня не работала. Если я и мог стрелять, так только вручную, сэр.
Крамер от пулемета поворачивает голову. Подмигивает мне. Уже капрал. Растет. Делаю усилие, подмигиваю в ответ. Что-то щемит внутри, грозя прорваться слезами. Чушь какая. Морпехи не плачут. Дьявол меня разбери, ради одного этого чувства стоит жить. Всем мудакам назло. Какая-никакая — это моя семья. Родня. Другой нет у меня. Я снова часть гранитного монолита. Море мне по колено.
Капитан снова смотрит на часы. Недовольно кивает сержанту.
— Зачем вы это сделали?
Мы тянемся длинной извилистой змеей, сгорбив плечи и втянув головы.
— А чем мы от них отличаемся? — спрашивает он с интересом.
Кажется, я уже жалею, что меня не приговорили к расстрелу. Там умираешь один раз, а тут — по три раза на дню.
— Это был случайный удар? Сошедшая с курса бомба или что-то подобное?
Он молчит. Смотрит на меня удивленно и настороженно. А потом отворачивается и снова присасывается к фляге. Я понимаю, что задал не тот вопрос. Лучше бы мне спросить, как часто здесь дает осечку истовая молитва. Похоже, тут становятся не только истинно верующими. Встречаются и атеисты. Переворачиваюсь на спину и, глядя в зенит, на лету придумываю антимолитву, адресуя послание верховному существу.