Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Надо сказать, что хотя происходящее в Китае преобразование политической экономии по сути очень похоже на концепцию рыночного развития Смита, это не означает, что реформы Дэн Сяопина хоть в какой-то степени были этой концепцией вдохновлены. Нам уже случилось заметить, что деятельность чиновника XVIII века Чэнь Хонмоу предвосхитила то, что позднее теоретически обосновал Смит в «Богатстве народов». В этом случае практическая деятельность основывалась не на теории, но на прагматическом подходе к проблемам управления в Китае середины эпохи Цин, учитывающем китайские традиции.

Так что, читал Дэн Сяопин Смита или нет, но и его реформы были продиктованы прагматическим подходом к проблемам управления Китаем после Мао.

Так, Ван Хуй (Wang Hui) из университета Цинхуа недавно указал, что реформы стали реакцией на «фракционную борьбу и политический хаос последних лет Культурной революции» — реакцией, получившей широкое одобрение внутри КПК и вне ее. Впрочем, заметим, что КПК, решительно отрекаясь от Культурной революции, «вовсе не отрекается ни от Китайской революции вообще и ценностей социализма, ни от идей Мао Цзэдуна». Из этого проистекают два следствия.

Во-первых, социалистическая традиция была своего рода внутренним сдерживающим фактором во время проведения государством экономических реформ. Всякий раз, когда система государство—партия делала резкий поворот в политике, ей приходилось вступать в диалог с этой традицией... Во-вторых, социалистическая традиция давала рабочим, крестьянам и другим общностям людей своего рода законные средства выступать против перегибов в государственной политике или неизбежного при развитии рынка неравенства — либо, по крайней мере, обсуждать их. Так что во время отрицания Культурной революции происходило возрождение китайского наследия, что также открывало возможности для выработки будущей политики[673].

Из связи реформ с социалистической традицией Китая можно вывести по меньшей мере две причины того, что КПК при Дэн Сяопине отреклась от Культурной революции, но не от традиций самой Китайской революции. Во-первых, фракционная борьба и политический хаос последних лет Культурной революции, завершая Китайскую революцию, грозили покончить со всеми ее достижениями. И во-вторых, нападки на Культурную революцию не обошли стороной и самое КПК, нанося серьезный удар по бюрократическим основам власти и привилегиям партийных кадров и чиновников. Так что реформы Дэн Сяопина сразу приобрели двойную направленность: для партийных кадров и высших чиновников они стали средством восстановления их власти и привилегий на новых основаниях, а для граждан страны в целом — средством консолидации завоеваний революции, которые были поставлены под угрозу Культурной революцией.

Что касается первого направления, то реформы создали несметные возможности направить предпринимательскую энергию в новое русло путем переориентации с политических задач на экономические, чем с радостью воспользовались партийные деятели и чиновники, начав обогащаться и консолидировать власть, соединяя свои усилия с правительственными чиновниками и менеджерами государственных предприятий — причем часто речь шла о высших руководителях партии. В ходе этого процесса основой гигантских состояний становились разные формы накопления через изъятие — включая присвоение общественной собственности, расхищение государственных фондов и продажу прав землепользования[674]. Хотя все-таки не ясно, привело ли это обогащение и сосредоточение власти к созданию класса капиталистов и, что еще важнее, сумел ли этот класс (если таковой сложился) захватить командные высоты в китайской экономике и в китайском обществе. При Цзян Цзэ-мине (1989-2002) казалось, что на оба вопроса можно дать положительный ответ. Но при Ху Цзиньтао и Вэнь Цзябао, несмотря на то что это более короткие периоды, кажется, проводился противоположный курс, так что положительный ответ, в особенности на второй вопрос, становится менее возможным[675].

Что же до привлекательности реформ Дэн Сяопина для граждан страны вообще, то следует признать, что успех этих реформ в высшей степени зависел от завоеваний и достижений Китайской революции. Когда западные и японские обозреватели одобрительно говорят об образованности, стремлении учиться и дисциплине китайских рабочих, включая переселенцев из деревни, по сравнению, например, с индийскими рабочими, замечает Ау Лун-Ю, «им даже не приходит в голову, что одним из важнейших условий этих достижений была проведенная раньше земельная реформа, а также последующее создание коллективной инфраструктуры в деревне и распространение образования, а не более поздние рыночные реформы»[676]. Бум сельскохозяйственного производства в 1978-1984 годах действительно связан с реформами, но лишь потому, что основой реформ было наследие эпохи Мао. В период 1952-1978 годов коммуны более чем удвоили площадь орошаемых земель и повсюду вводили современные технологии, например стали использовать больше удобрений и начали выращивать высокоурожайный полукарликовый рис, на который к 1977 году уже приходилось 80% засеянных рисом земель: «Бум сельскохозяйственного производства стал возможным именно благодаря соединению той производственной базы, которая была заложена при Мао, с новыми стимулами системы ответственности домохозяйств»[677].

Как видно на графиках 6.1 и 6.2, наибольшее увеличение дохода на душу населения в Китае (движение кривой вверх) произошло после 1980 года. А наибольшее увеличение продолжительности жизни и, в меньшей степени, грамотности взрослых — то есть базовых показателей благосостояния (движение кривых вправо) — имело место до 1980 года. Эти графики наглядно демонстрируют, что экономические успехи Китая строились на исключительных социальных завоеваниях эпохи Мао. В докладе 1981 года даже Всемирный банк признал значение этих достижений.

^{Источник: расчеты основаны на показателях ВВП, ожидаемой продолжительности жизни взрослых и численности населения по данным Всемирного банка («Показатели мирового развития, 2004 и 2001 гг.»)}

Самое большое достижение Китая за последние три десятка лет состоит в том, что группы населения с низким доходом улучшали свое положение (в терминах их базовых потребностей) значительно быстрее, чем такие же группы в других бедных странах. Все они имеют работу; их питание гарантировано государственным нормированием при одновременном коллективном самостраховании; по большей части их дети не просто ходят в школу, но получают довольно хорошее образование; и большинство в этой группе населения имеет доступ к медицинскому обслуживанию и службам семейного планирования. Продолжительность жизни, которая зависит от множества экономических и социальных факторов, а значит, является едва ли не самым ярким показателем размеров реальной бедности в стране, в Китае исключительно велика для страны с таким доходом на душу населения[678].

Вопрос о том, способствовали ли реформы Дэн Сяопина дальнейшему развитию этих достижений или подорвали их, мы здесь рассматривать не будем, но сделаем два замечания.

Во-первых, еще до начала реформ базовые показатели благосостояния китайского населения (продолжительность жизни и уровень грамотности) улучшились в такой степени, что оставалось мало возможностей их дальнейшего повышения. И тем не менее наши графики показывают, что в эпоху реформ эти показатели продолжают расти, в особенности это касается уровня грамотности взрослого населения. Так что в указанном отношении реформы продолжали укреплять социальные завоевания Китайской революции.

Во-вторых, нельзя преуменьшать важность повышения в Китае доходов на душу населения в эпоху реформ, даже если при этом не происходило пропорционального повышения базовых показателей благосостояния. Мы уже неоднократно подчеркивали, что в капиталистическом мире национальное богатство, измеряемое доходом на душу населения, является основой мощи государства. Так что даже в том случае, когда государство стремилось к укреплению своей мощи ради социалистического преобразования мира, у КПК все-таки не было иного выбора, кроме как участвовать в мировой политике по установившимся правилам капиталистического образа жизни, что прекрасно понимал и Мао. Как только неминуемое поражение во Вьетнаме заставило Соединенные Штаты вновь открыть Китаю возможность нормального коммерческого и дипломатического общения с остальной Восточной Азией и со всем миром вообще, коммунистический Китай, естественно, этой возможностью воспользовался, чтобы приумножать свое национальное богатство и укреплять мощь государства. Еще даже до того, как американское вторжение в Ирак придало подъему Китая новое ускорение, Ричард Бернстайн (Richard Bernstein) и Росс Манро (Ross Munro) дали грубое, но проницательное определение действительного политического значения перехода Китая к рыночной экономике: ирония китайско-американских отношений состоит в том, что, когда Китай был во власти идеологического маоизма и обнаруживал такую идеологическую неистовость, что казался американцам опасным и зловещим, именно тогда он был «бумажным тигром», слабым, не имевшим почти никакого влияния в мире. Теперь же, когда Китай отбросил маоизм и пошел по пути прагматического экономического развития и широчайшей торговли, он кажется не таким грозным, но на самом деле именно теперь он приобретает необходимые средства и реальную силу для реализации своих амбиций[679].

^{Источник: расчеты основаны на показателях ВВП и количестве населения по данным Всемирного банка — «Показатели мирового развития, 2004 и 2001 гг.», — а также на данных отдела народонаселения ООН за 2005 г. об уровне грамотности взрослого населения.}

Мы можем сформулировать это наблюдение точнее: пока Китай был отрезан от мировой торговли политикой холодной войны, которую проводили США, и чувствовал военную угрозу со стороны СССР, КПК приходилось использовать идеологию как главное средство в борьбе за укрепление своей мощи и положения на международной арене. Но когда в последние годы Культурной революции начали проявляться ее губительные последствия и примерно в то же время Соединенные Штаты решили объединить усилия с Китаем в холодной войне с СССР, сложились благоприятные условия для прагматического обращения к рынку как инструменту укрепления КПК внутри страны и укрепления позиций КНР в мире. И если по вопросу о влиянии КПК пока нельзя вынести окончательного суждения, поскольку неясно, усилилось или ослабло ее влияние на государство и общество, то по вопросу усиления КНР можно высказаться совершенно определенно: экономические реформы принесли потрясающий успех.

Так зачем же надо было менять курс, как сделало новое руководство КПК? Что вызвало это изменение курса и в каком направлении КПК поведет экономику и общество Китая? Вот в чем видит связь реформ Дэн Сяопина с традициями Китайской революции Хуй: в основе Китайской революции лежал особый китайский извод марксизма-ленинизма, впервые появившийся с созданием Красной армии в конце 1920-х годов, но получивший окончательное развитие только после захвата Японией китайских прибрежных районов в конце 1930-х. Эта идеологическая инновация имела два главных компонента.

Во-первых; сохранив приверженность ленинскому учению о партии как авангарде рабочего класса, в Китае отказались от особого упора ленинизма на восстание. В разорванном на кусочки гоминьдановском Китае не было Зимнего дворца или, лучше сказать, было слишком много дворцов для штурма, чтобы все они окончились удачно. Поэтому учение о восстании было заменено тем, что Мао позднее определил как ориентирование на массы — идеей, что стоящая в авангарде партия должна быть не только учителем, но и учеником масс. «Это понятие “от-масс-к-массам”, — замечает Фейрбенк, — было тем видом демократии, который отвечал традициям Китая, где представители высшего класса правили особенно успешно тогда, когда принимали близко к сердцу нужды простых людей и действовали от их имени»[680].

Во-вторых, социальной базой для КПК стало крестьянство, а не пролетариат — революционный класс Маркса и Ленина. Как продемонстрировала массовая резня рабочих, руководимых коммунистами, совершенная в Шанхае Гоминьданом (1927), нельзя было полагаться на прибрежные районы, это средоточие пролетариата, в борьбе с засильем иностранцев и властью Гоминьдана над китайской буржуазией. Оттесненные из очагов капиталистической экспансии хорошо обученными западными и гоминьдановскими войсками, КПК и Красная армия были вынуждены отступить и обосноваться среди бедного крестьянского населения отдаленных районов. Результатом стал «двуединый процесс социализации» (по Марку Шелдену), когда партийно-армейские силы превратили низшие слои китайской деревни в мощную революционную силу и сами формировались под воздействием чаяний и ценностей этих слоев[681].

Эти две особенности вместе с модернизированным марксизмом-ленинизмом, став основой китайской революционной традиции, позволяют объяснить основные аспекты развития Китая до и после реформ, а также новейшие изменения в политике при Ху Цзиньтао. Прежде всего мы сможем понять, почему в маоистском Китае (в отличие от сталинского СССР) модернизация проводилась не путем уничтожения крестьянства, а путем его экономического и образовательного подъема.

Во-вторых, мы сможем понять, почему до и после реформ китайская модернизация взяла себе за основание не просто воспроизведение промышленной революции Запада, но возрождение собственной, имевшей крестьянские корни «революции прилежания». В-третьих, мы сможем понять, почему при Мао тенденция к зарождению городской буржуазии из среды государственно-партийных деятелей и интеллектуалов осуществлялась посредством их «перевоспитания» в деревне. Наконец, мы сможем понять, почему реформы Дэн Сяопина начались в сельском хозяйстве и почему новый курс Ху направлен на расширение медицинских, образовательных и прочих социальных программ в сельских районах и проводится под лозунгом «Новая социалистическая деревня».

В основе описанной традиции лежит сложнейшая проблема управления страной с преимущественно деревенским населением, причем населения здесь больше, чем в Африке, Латинской Америке или Европе. С такой проблемой никогда не сталкивалась ни одна страна, кроме Индии[682]. Рассматривая исторический опыт в этом свете, надо сказать, что хотя Культурная революция принесла тяжелейшие испытания городским руководителям и интеллектуалам, она укрепила деревенские корни Китайской революции и заложила основы успеха экономических реформ. Достаточно упомянуть, что отчасти в результате проводимой политики и отчасти в результате разрушения городской промышленности из-за фракционной борьбы исключительно повысился спрос на продукцию сельскохозяйственных предприятий, что привело к стремительной экспансии общинных и бригадных производств, из которых затем выросли коллективно-муниципальные предприятия[683].

В то же время Культурная революция нанесла исключительный урон не только государственно-партийным деятелям и социальным и политическим завоеваниям Китайской революции, как мы уже отмечали, но вообще модернистскому компоненту революционной традиции. Так что отказ от Культурной революции в пользу экономических реформ стал главным условием возрождения этого компонента. Со временем, впрочем, само это успешное возрождение качнуло маятник совершенно в другую сторону, серьезно подорвав революционную традицию в середине и конце 1990-х. Об отказе от революционной традиции прежде всего свидетельствуют огромный разрыв в доходах и рост недовольства населения проведением и результатами реформ.

Появление огромного разрыва в доходах в городских и сельских районах, между городом и деревней, а также между различными классами, социальными слоями и разными провинциями — вот одна из главных реалий перехода Китая к рыночной экономике[684]. До тех пор, пока эта тенденция довольно очевидно представлялась результатом стратегии неравномерного развития, создававшего возможности продвижения для большинства, можно было сопротивляться росту этого разрыва, нейтрализовать его и даже подавить. Со временем, однако, возраставший разрыв в доходах пришел в противоречие с революционной традицией и стал серьезной угрозой стабильности общества[685].

Традиции ориентирования на массы и «двуединого процесса социализации» оставались действенными и в период реформ[686]. И все-таки, чем больше партийные кадры на местах и в провинциях направляли теперь свою энергию в сферу экономики и переключались на накопление через изъятие, тем больше традиция «ориентирования на массы» становилась всего лишь фикцией, а «двуединый процесс социализации» между партийно-государственным аппаратом и низшими слоями китайского общества вытеснялся схожим процессом между партийно-государственным аппаратом и нарождавшейся буржуазией. Тем не менее, как утверждал Самир Амин (см. цитату, приведенную в главе 1), революционная традиция давала широким слоям китайского общества такую уверенность в себе и такой боевой дух, каких не знали другие народы мирового Юга, а также, можно добавить, мирового Севера. Причем, как замечает Ван Хуй, эта уверенность в своих силах и боевой дух были небеспочвенными именно благодаря приверженности партийно-государственного аппарата революционной традиции.

В результате и в городах, и в сельских районах множились социальные столкновения. По официальным данным, количество «нарушений общественного порядка» — имеются в виду протесты, бунты и другие формы общественного волнения — увеличилось с 10 тыс. в 1993 году до 50 тыс. в 2002-м, 58 тыс. в 2003-м, 74 тыс. в 2004-м и до 87 тыс. в 2005 году, небольшое снижение отмечается только в первые шесть месяцев 2006 года. В сельских районах до 2000 года волнения провоцировались налогами, сборами, выплатами и другими поборами. В последнее время главными причинами таких волнений становятся выведение земли из сельскохозяйственного оборота под промышленные нужды, под строительство частных зданий и под развитие инфраструктуры, а также коррупция местных партийных и правительственных чиновников и загрязнение окружающей среды. Такие эпизоды, как восстание в Доняне в 2005 году в связи с выбросами в атмосферу пестицидов, когда более 10 тыс. человек маршем прошли к полиции и в результате деятельность фабрики была приостановлена, «вошли в китайский фольклор как свидетельство того, что полные решимости люди, действуя сообща, могут заставить власти изменить курс и учитывать нужды народа»[687].

В городах «старый» рабочий класс, теперь занятый на государственных предприятиях, с конца 1990-х отвечал на массовые увольнения протестами, требуя соблюдения социальной традиции справедливости и в соответствии с доктриной «железной миски риса»[688] — социального контракта между рабочим классом и государством, которому в КНР строго следовали первые четыре десятилетия. В основном правительство было в состоянии сдерживать эту волну протестов, прибегая то к репрессиям, то к уступкам. Однако в последнее время мощная волна забастовок стала свидетельством того, что социальные волнения охватывают теперь и «новый» рабочий класс, представленный в основном молодыми мигрантами, составляющими хребет китайской промышленности, работающей на экспорт. Вместе с волнениями городских рабочих в сфере услуг эти два потока социальных движений покончили с распространенным на Западе мнением, будто «в Китае нет рабочего движения». «Теперь в любом городе страны, — пишет Робин Манро в China Labour Bulletin, — одновременно проходит несколько больших выступлений рабочих». Пока мы имеем дело с зарождающимся спонтанным рабочим движением, но таким же было движение рабочих в США в его золотую эпоху — в 1930-е[689].

Как мы уже отмечали в главе 1, этот массовый подъем социальных волнений в городах и сельских районах поставил перед руководством КПК совершенно новую проблему и заставил изменить не только риторику, но и политику в направлении выравнивания уровня жизни города и деревни, разных районов, в направлении согласования экономической политики с нуждами общества. В последнее время был также принят новый трудовой кодекс с расширением прав рабочих. Впрочем, пока неясно, приведут ли эти изменения к возрождению социалистических традиций и к переориентации развития в сторону большего равенства. Нас здесь больше занимают не социалистические традиции Китая, а то, как подъем Китая сказывается на отношениях между цивилизациями в мире в целом. К этому мы сейчас и обратимся.

Эпилог

[673] Wang (2006: 34, 44-45).

[674] Qian (1999); Ding (2000); Lee and Selden (2007). Эти и другие формы накопления через изъятие существовали наряду с накоплением без изъятия, о котором говорит Харт. И конечно, трудно установить, что преобладало в разное время в такой огромной и сложной стране, как Китай, тем более трудно сказать, какая тенденция станет преобладающей в будущем. Далее мы будем придерживаться той точки зрения, что при Цзян Цзэмине накопление через изъятие набирало силу, и если бы при ХуЦзинъ-тао политика под давлением нараставшего общественного волнения не изменилась, то оно и оставалось бы преобладающим.

[675] Об изменении курса свидетельствовали не только изменение политики и повышенное внимание со стороны нового руководства к социальным проблемам, но и проведение антикоррупционной кампании с целью очистки партийного аппарата последователей Цзян Цзэмина, а также для повышения оперативности КПК и правительства в эффективном проведении изменений в политике. См.: J. Kahn, China’s Anti-graft Bid Bolsters Top Leaders. The International Herald Tribune, October 4, 2006; R. McGregor, Push to Bring the Provinces into Line. Financial Times, December 12, 2006.

[676] Аи (2005: 10-13). Ко времени начала реформ Дэн Сяопина Китай уже ушел вперед по сравнению с Индией по всем показателям человеческого развития: уровню грамотности, количеству потребляемых ежедневно калорий, уровню смертности, уровню детской смертности, продолжительности жизни и т. д. См.: Nolan (2004: 118).

[677] Agarwala (2002: 95-96). Об ирригации, строительстве железных и шоссейных дорог и введении новых гибридных сортов риса в эпоху Мао как о базе развития в эпоху реформ см. также: Bramall (2000: 95-96, 137-138, 153, 248).

[678] Цит. по: Li (2006). См. также: Agarwala (2002: 55).

[679] Bernstein and Munro (1997: 22).

[680] Fairbank (1992: 319).

[681] Selden (1995: 37-38).

[682] Как заметил китайский ученый Пэй Миньсинь (Pei Minxin), если сложить 412 все исторические периоды, когда центральное правительство утрачивало контроль над большими территориями, то Китай пережил тысячу лет хаоса. Цит. по: М. Naim, Only a Miracle Can Save China from itself. The Financial Times, September 15, 2003.

[683] Lin and Yao (без обозначения даты); Putterman (1997).

[684] См. также: Wei (2000); Riskin, Zhao and Li (2001); Walder (2002); Wang (2003); Wu and Perloff (2004); Li (2005).

[685] Объясняя, почему гигантский разрыв в доходах стал дестабилизирующим фактором только в последнее время, следует учитывать три обстоятельства. Во-первых, как уже отмечалось, в ходе проведения реформ продолжался процесс улучшения социального обеспечения. Поэтому заметные недостатки, вызванные растущим неравенством, сопровождались общим (абсолютным) сокращением недостатков в области социального обеспечения. Во-вторых, в Китае углубление неравенства, измеряемое комплексными индикаторами, такими как индикатор Джини, объясняется в большей степени улучшением (а не ухудшением) положения людей со средними доходами. См.: Wu and Perloff (2004: графики 2 и 3). Наконец, Группа по изучению социальной структуры современного Китая (Research Group for Social Structure in Contemporary China, 2005: ch. 4) установила, что углубление неравенства в период проведения реформ сопровождалось и увеличением мобильности между поколениями (занятие родителей/занятие детей) и внутри поколений (первое занятие/нынешнее занятие). Те, кто имел низкооплачиваемые занятия, получили больше возможностей, чем в дореформенное время, превратить разрыв в доходах при различных занятиях в личный доход, переходя к более высокооплачиваемым занятиям, и чем больше был разрыв, тем больше был доход.

[686] Характеризуя политических деятелей Китая, Агарвала, например, обнаружил, что «высшее руководство проявляет больше интереса к взаимодействию различных слоев общества, чем можно обнаружить в более демократически организованных обществах, к примеру в Индии». (2002: 90). Штиглиц также заметил, что «Джордж Буш наглядно продемонстрировал, сколь опасна тактика чрезвычайной секретности и передачи функции принятия решений исключительно узкому кругу “придворных 414 угодников”. По большей части те, кто не живет в Китае, даже не представляют себе, до какой степени широко китайские руководители вовлекают людей в обсуждение и консультации при решении сложных проблем». Development in Defiance of the Washington Consensus. См. также: Rawski (1999: 142).

[687] Н. W. French, Protesters in China Get Angrier and Bolder International Herald Tribune, July 20, 2005; T. Friedman, How to Look at China. International Herald Tribune, November 10, 2005; H. W. French, 20 Reported Killed as Chinese Unrest Escalates. The New York Times, December 9, 2005; J. Muldavin, In Rural China, a Time Bomb Is Ticking. International Herald Tribune, January 1, 2006; C. Ni, Wave of Social Unrest Continues Across China. Los Angeles Times, August 10, 2006; M. Magnier, As China’s Spews Pollution, Villagers Rise Up. Los Angeles Times, September 3,2006; M. Magnier, China Says It’s Calmed Down. Los Angeles Times, November 8, 2006; Lee and Selden (2007).

[688] Поддержание жизненного уровня народа в пределах физического выживания, или, другими словами, политика «железной миски риса» в период Культурной революции. (Прим. ред.)

[689] В. Smith, J. Brecher and Т. Costello, China’s Emerging Labor Movement. ZNet http: //www.zmag.org, October 9, 2006. О ранних социальных протестах см.: Lee (2002) и Lee and Selden (2007). Две стадии социальных протестов сопоставлены в Silver (2005: 445-447; 2003: 64-66).