— Чаще всего физические страдания, — Малфой вновь уставился в свой дневник. — Иногда органы начинают гнить прямо внутри, иногда одолевает настолько сильная головная боль, что человек умоляет о смерти.
Она заметила, как дрогнул его рот, и тяжёлый выдох сорвался с губ. Его пальцы сильнее сжали переплет дневника, а одна нога — левая, задергалась, но моментально остановилась.
— И… их убивали? — не сводя с него взгляда, она пробежалась глазами по его равнодушному лицу.
— Со временем, — он непонимающе уставился на неё, — Грейнджер. Главное, в чем заключалась вся суть — слушать мольбы о смерти.
Его слова разнеслись по комнате, отскакивая от тонких бетонных стен. Колючий ужас сжал горло Гермионы, стучал в груди, впивался в лёгкие. Подождав, пока утихнет неожиданно настигшее головокружение, она, закрыв глаза, избавилась от сдавливающего горло чувства.
— Это… варварство, — возмутилась она. — Бесчеловечно!
— А кто вообще говорил о человечности? — его тон показался не грубым, а скорее удивлённым. — Вы защищали свой лагерь, мы… — Малфой осёкся, — Пожиратели — свой. Это лишь элемент войны.
— Ты ищешь оправдания такому поведению? — руки Гермионы отчаянно не хотели выпускать из рук лист с рецептом, который теперь стал больше похож на пожухлый свёрток помятого пергамента.
— Я лишь говорю, как есть. На то и существует Тёмная и Светлая сторона. Ваш Орден, — Малфой громко цокнул, спустив ноги со стола, — брезговал Непростительными и жестокими методами. Пожиратели — нет. В этом и заключалась разница между…
— Нами, — закончила она за него, сузив глаза.
Малфой кинул свой фирменный испепеляющий взгляд на неё. Его глаза неприятно сверкнули, а губы сжались в тонкую полоску.
— Ты узнала всё, что хотела?
Гермиона громко фыркнула и схватила книгу МакГонагалл, чтобы вновь занять себя хоть чем-нибудь. Ей необходимо было избавиться от непреодолимого желания запустить в Малфоя жалящее заклинание.
— И не думай так громко. Шум от твоих мыслей раздражает, — он вновь запрокинул ноги на стол.
— Я буду думать, как захочу. Ты сам напросился отправиться со мной, — отрешённо отозвалась Гермиона, предварительно несколько раз прогнав воздух через лёгкие.
— Не думал, что будет так… — Малфой поднял голову, — тесно.
— Мой план был рассчитан на одного человека.
И вновь тишина. Давящая. Уничтожающая. Бьющая по барабанным перепонкам не хуже Бомбарды.
«Фидуцио сигнум — чары, действующие так же, как компас. Волшебник, запустивший их над собой, оповещает о своём местоположении волшебника, для которого они предназначаются…»
«Словно Полярная Звезда в небе» — пронеслось в голове Гермионы.
«…Эти чары источают изумрудный свет, однако, если волшебник, запустивший их, утрачивает жизненные силы, то цвет постепенно, по мере истощения магии, приобретает красноватый оттенок…»
Гермиона доверяла МакГонагалл. Беспрекословно. Любимый профессор, действительно удивительная волшебница — могущественная и мудрая. Гермиона восхищалась ей. Искренне.
«…Если искры угасают, то это указывает на то, что волшебник, использовавший эти чары, мёртв…».
В главе про эти чары через строчку повторялось слово доверие. И мгновенно в её голове вспыхнули глаза Гарри и Рона. Им она тоже доверяла. Как никому.
«…Преимущество этих чар в том, что их не может увидеть человек, который не знает об их существовании…».
Февраль выдался холодным. Её сознание пронзили воспоминания о небольшой палатке, в которой они с Гарри и Роном прятались от снега или дождя. Поиски крестражей были чёрным пятном в её душе, как бы это символично не звучало. Она помнила тот обволакивающий каждую клетку тела холод, отпечатывающийся в мягких тканях озноб, и постоянную, непрекращающуюся дрожь. Гермиона считала дни. Каждый день вплоть до второго мая. Чтобы её голова работала тщательнее, она не давала своему мозгу отдыхать. Она запоминала события, время, места, запахи. Абсолютно всё.
Рон. Его бледные губы, коснувшиеся её, она тоже помнила. Отчётливо и слишком ярко, и это хотелось забыть. Это воспоминание причиняло боль. Странную и необоснованную. Она считала, что их отношения — предательство дружбы. Они столкнулись вместе — два отчаянных одиночества, которые держались на волоске от смерти.
То лёгкое прикосновение губ в Норе было стихийным и непредсказуемым. Лишним. Тогда было не время для этого. Гермиона полагала, что Рон чувствовал это, но тоска, которая одолела его, заставляла искать то, чем можно заткнуть визжащее и раздирающее внутренности чувство скорби. Эти чувства… они были неуместны.
Но Гарри возникал в голове чаще.
Когда они ужинали в Норе после Битвы, он долго смотрел на пустующее место Джинни. Но затем с его уст сорвалась фраза, так отчётливо опечатавшаяся в памяти Гермионы: — «Моя жизнь — это кладбище несбывшихся надежд».