– Лагерь? – переспросил Тхингалл. – Что-то смутно мне думается на данный момент… Как я здесь оказался?
– Видимо, не помнишь ты ничего, как сюда ты добрался, что приключилось с тобой на тракте опасном. Хотя, надеялся я, что память всё же не пропадёт, но увы…
– Ты прав. Я ничего не помню… Проклятье, всё как в тумане. Словно, моя жизнь вот-вот началась, когда я проснулся здесь, на этом столе. Как будто я только что родился… Странное какое-то ощущение настигло меня, – проговорил Тхингалл, поникнув взором и потирая голову, после чего вновь осмотрелся, желая найти хоть какую-то зацепку, хоть одну песчинку, за которую возможно было бы уцепиться и дать своему бушующему сознанию востребованные ответы на непрекращающийся поток вопросов.
– Имя моё М’Айк Лжец Старший. Известен я в лагере, как Старейшина. Называй меня и ты так. Лагерь наш находится в лесу гремучем, скрытый от глаз мира остального. У границ Вайтрана, владения ярла Балгруфа. Немного нас, но все мы семья одна.
Тхингалл внимательно выслушивал Старейшину, не переставая осматривать своими всё ещё мутными глазами помещение. Шатёр был велик. До потолка, если бы каджит встал во весь рост, он бы не дотягивал ещё двух метров в высоту.
– Знаю, что тяжело осознать всё сейчас. – Старейшина положил обе лапы на подлокотники. – Прояснение придёт со временем к тебе. Многое надо тебе открыть. И сам ты должен прояснить для себя вещи важные, что откроют путь тебе.
Тхингалл не спеша слез со стола. Его правая грудь вместе с лопаткой ужасно ныла. Хоть раны на шее зажили, но боль всё ещё отдавала ниже, в плечо и верхнюю часть груди. Каджит ухватился лапой за правое плечо, не спеша проходя по шатёрному помещению, осматривая его интерьер уже крепко держась на своих нижних лапах. Сейчас вся окружающая его реальность была чем-то новым и непонятным, словно только что открытым для изучения, как книга, которую считывали его мутные глаза и старался осмыслить разум. Остановившись у выхода, что озарял помещение дневным светом, каджит повернулся к Старейшине.
– Я не пленник, так ведь?
– Нет, конечно. Уже нет. Оковы смерти ты сбросил, борясь с ней этой ночью.
Тхингалл посмотрел наружу. Посреди лагеря горел костёр, перед которым сидел ещё один каджит, перебирая нарубленные колуном дрова. Джи’Зирр сложил их в две охапки, после чего поднялся с низенькой деревянной скамейки и направился со своим колуном в сторону шатра, где каджитка в кузнечном фартуке вместе со своим черногривым сородичем била по наковальне стальным молотком. В лагере царила суета. Каждый был занят чем-либо. Лишь один белогривый каджит, Джи'Фазир, сидевший у большого шатра с щитом на его входе, испускал плотные кольца дыма из своей трубки. Его взор, рассекая облако серого табачного дыма, пал на Тхингалла, что скрывался под тенью шатра.
– Каджит был бы рад, если бы помнил хотя бы своё имя, – сказал Тхингалл, поймав на себе взгляд Джи’Фазира.
– Тхингалл твоё имя, – ответил Старейшина.
– Тхингалл… Какое-то странное имя дали мне мои… – каджит замолчал, вспоминая о своих давно забытых родителях.
– Да, весьма необычное оно. Но не зря нарекают нас именами разными, что откликаются в зове тех, кто к нам обращается, – ответил, улыбнувшись, старый каджит.
Тхингалл повернулся к нему и не спеша прошёл ко столу, у которого стоял ещё один стул, и сел на него.
– Похоже, придётся начинать мне всё с чистого листа. Но я хочу знать, как здесь оказался, что вообще случилось? Не похоже, что я из вашей шайки.
М’Айк Лжец Старший приподнялся, подходя к своей тумбочке и беря бутыль напитка и две жестяные кружки. Подойдя ко столу, он откупорил бутыль и разлил содержимое по ним, пододвинув один из них Тхингаллу.
– Спасибо, – каджит охотно взял кружку. В глотке была словно пустыня. Он сделал глоток, резко сморщив после этого свою морду. Отставив кружку, Тхингалл приложил свою руку к носу, крепко сомкнув свои глаза, что начали слезиться.
– Горький напиток этот. Я настаивал его на драконьем языке и рассоле из огурцов. Не думаю, что превзойдёт он нордский мёд согревающий, или вино, или пиво, но смочить горло и разогреть рассудок перед долгим разговором – для этого он пойдёт весьма, – Старейшина сделал глоток, после чего отставил кружку в сторону.
– Начать бы с чего мне… Я знаю лишь то, что рассказал мне друг твой, благодаря которому ты здесь оказался и смог пожить ещё время другое. Путь ваш был длинным. Преодолели вы лес рифтенский, вечно золотой, вечно осенний. Причины, почему вы покинули город на доках, не известны мне, да и зачем они, если весомыми являлись для вас лично? Многие сбегают из Рифтена. Город, что пропах рыбой и людскими пороками не согревает душу никому. Но, за стены его выйдя, становишься игроком в большой партии судьбы, где финал всего один. На просторах Скайрима множество опасностей стерегут искателей приключений мастей различных. Поворот любой может стать последним поворотом в жизни глупца безрассудного или же человека, чей путь всегда освещён здравомыслием и чистым рассудком. И не важно, благочестивым существом он был, или нет. И ваш поворот настиг вас. В логово разбойников вы угодили, что желали обогатиться вашими золотыми септимами, но ничего не нашли они. А когда они не получают того, чего желают иметь, обрывают жизнь жертве клинком острым. Но, обстоятельства ли, или же проявление богов воли, или случайность обычная, но на рыбу нашлась рыба посильнее. Они атакованы были и вы сбежать смогли, сразив двоих бандитов мечом.
– Я умею сражаться, значит. Уже что-то хорошее. – Тхингалл сделал ещё один глоток, воспринимая настойку уже легче.
– Кто об умении задумывается, когда жизнь его на волоске висит? Он ведь и оборваться может. Не важно, держал ли ты ранее меч, убивал ли ты им кого-нибудь. Желание выжить двигает сознанием бушующим, что двигает рассудком в свою очередь. Сбежали вы из лап хищника. И продолжили путь свой. Но обстоятельства не желают отпускать свою жертву. Спасение жизни вашей лишь раззадорило судьбу и она испытала вас ещё раз. Не только разбойники опасны на просторах Скайрима. Населяют леса, пещеры, равнины и горы твари различные. Одна тварь напала на вас, пытаясь с вами расправиться восемью своими лапами.
– Не уж то мы и её завалили? И кто это был? Паук большой, или нежить какая-то? – спросил Тхингалл.
– И то, и другое. Под властью тёмной магии, коварной и опасной, было исчадие то. Сразило оно тебя острым клыком и смертоносным ядом. Твой товарищ, Ахаз’ир имя его, тварь смог убить эту. Долго он нёс тебя, в беспамятстве пребывающем, пока не встретил каджита нашего на тракте каменистом. Вместе они принесли тебя к повозке Айварстеда возле. Привезли тебя сюда, утопающем в океане смерти. Столкнулся я с силой тёмной, но побороть смог её. Спасена твоя жизнь, однако память потерял ты. И неизвестно мне, вспомнишь ли ты что-то, или навсегда обрублены корни воспоминаний твоих. Но сердце твоё бьётся. Это главное, – закончив, Старейшина осушил свою кружку.
– Возможно, это не так важно. Я даже не знаю, что помнил. Может, это и к лучшему, что воспоминания ушли и больше не вернутся. Нечто плохое и поганое не вспомнится, – сказал Тхингалл.
– Память, какие-бы вещи она не хранила в голове твоей, часть неотъемлемая для любого существа живого. Потеряв её – и осознание самого себя потерять можешь, свою личность, лишиться можно самого себя, превратившись в существо дикое, неразумное, – ответил Старейшина.
– Значит, мне повезло. Начать жизнь с чистого листа дано не каждому. А мне такая возможность улыбнулась. По крайней мере, что мне ещё делать? Куда идти, если не знаю, где мой дом? Поэтому, если меня тотчас не прогонят отсюда, то буду очень рад остаться здесь. Поброжу по воздуху, подышу грудью, приспособлюсь к среде здешней. Авось, какие-либо детали всё же проясняться моему взору. – Тхингалл вертел кружку у себя в лапе, держа её над столом и рассматривая выжженные узоры на жестяной основе.
– Твой дом должен быть там, где находятся сородичи твои, твоя кровь. В лагере оставшись, ты постепенно сможешь приобщиться к общине нашей, которая на братских узах держится. Братство – вот что главное. Мы не родные друг другу были, но мы семья, стали ей, преодолев трудности многие, и должны крепко сплотиться перед миром враждебным, если выжить хотим.
Тхингалл посмотрел на старика. В голове молодого каджита царило неспокойствие, выливающееся во взгляде его оранжевого цвета глаз.
– Чувствую, терзает тебя что-то ещё, – сказал Старейшина, глубоко проникнув своим взглядом во взгляд каджита, словно прочитав его мысли.