— А кто теперь врун?
Но он совсем не врал.
========== Я бы, наверное, так и сделал ==========
— Мы не делаем совсем никакого прогресса, Зейн, — говорит ему Патрик в понедельник.
Зейн отстранённо крутит в руке ручку. Всё его терпение уходит на то, чтобы сидеть в этом кабинете и слушать одни и те же вопросы. «Почему ты злишься?» Сегодня он может ответить на вопрос, но сказать что-то вроде: «Мой типа бойфренд стыкается с отцом-садистом и не даёт мне помочь» точно не улучшит ситуацию. Плюс, он не может об этом говорить. Это не тот секрет, которым можно поделиться.
— Может, меня нельзя исправить, — наконец, говорит он. Зейн понимает, что Патрик не успокоится, пока он не скажет хоть что-то.
Этого явно было недостаточно.
— А кто сказал, что ты сломан?
Зейн неприятно ему улыбнулся.
— Я бы не был так к себе критичен, если бы кто-то не считал, что во мне нужно что-то исправить, разве нет?
Патрик вздохнул. Как Зейн заметил, он любил этим заниматься. Зейн тоже вздохнул, потому что вздыхать ему нравилось.
— Мы не собираемся тебя чинить, Зейн, — сказал Патрик, заставляя Зейна подумать о том, кто же это такие «мы». Он и школа; он, школа и родители Зейна или весь мир? — Мы хотим тебе помочь. Может, научишься применять гнев для чего-то полезного. А может поймёшь, почему злишься и научишься этого избегать.
— Это изменит то, кто я, — сказал Зейн. — Что означает, что прямо сейчас «вы» в твоём лице недовольны тем, какой я. И хотите меня починить.
Ещё один вздох.
— С тобой очень сложно, Зейн.
— Удивительно, именно поэтому я и здесь.
— Так и есть. И ты не выпустишься из школы, пока не позволишь мне помочь тебе.
— А что если у этого нет причины? Почему у всего должна быть причина? Не все такие. Некоторые люди просто хотят смотреть на крах мира, — он ухмыльнулся.
— И я не верю, что ты такой, — убеждённо ответил ему Патрик. — Ты пытаешься убедить меня, себя и целый мир в том, что ненавидишь его, но у тебя нет на то причины. Ты вырос в хорошей семье, тебе давали всё, что могло только потребоваться. Да, твой отец уделял тебе меньше внимания, чем тебе хотелось бы, а твоя мать очень волновалась насчёт мнения других, но они любят тебя, а ты любишь их. Ты бунтарь без видимых на то причин, Зейн, и ты бунтуешь даже против себя самого.
Зейн поднялся с кресла, роняя ручку на пол.
— Знаете, что? Можете взять свою ёбанную степень по медицине и… — он вырвал у Патрика из рук карандаш, не давая ему что-либо написать, — и блядские записки о моём поведении и засунуть их в свою разъебанную жопу.
Он вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь.
Зейн почти заорал на Найла, чтобы тот выметался с его стороны комнаты, но вдруг осознал, что это не Найл стоит в носках на его кровати, рассматривая полку над ней. Нет, Найл был бы в униформе. Волосы Найла не сбриты по бокам. Его разворот плеч под рубашкой не вызывает у Зейна обильное слюноотделение.
— Лиам, что ты здесь делаешь?
Лиам подскочил, всполошённый, и чуть не перекинул на себя полку. Он кинул на Зейна уязвлённый взгляд и присел на край кровати одним плавным движением, слегка качнувшись.
— Привет.
— Давай я повторю, — сказал Зейн, закрывая дверь. — Лиам, что ты делаешь в моей комнате, в моей школе, в обед в понедельник без единого предупреждения? И как ты вообще узнал, где моя комната, кстати? — он звучал крайне раздражённо, хотя чувствовал себя довольным. Однако, когда он увидел синяки, покрывающие лицо Лиама, внутри словно что-то дёрнулось.
— Это секрет, — улыбнулся Лиам.
— Гарри рассказал тебе, да?
— Не слишком хороший секрет, пожалуй.