Равич промолчал.
– И потом… все это звучит так, словно ты от меня уже устал и подумываешь бросить.
Равич наблюдал за ней как бы со стороны, но с нежностью.
– Вот уж о чем не тревожься, Жоан. Время придет – и это ты меня бросишь. Но не я тебя. Это наверняка.
В сердцах она даже бокал отставила.
– Ну что за чепуха! Никогда я тебя не брошу. Зачем ты опять мне голову морочишь?
Эти глаза, думал Равич. Как будто молнии в них сверкнули. Нежные, красноватые молнии отблеском незримых свечей.
– Жоан, – сказал он, – ничуть я тебе голову не морочу. Давай лучше я расскажу тебе историю про волну и утес. История очень старая. Намного старше нас. Вот послушай. Жила-была когда-то волна, и любила она утес где-то в море, ну, допустим, в бухте на Капри. И вот уж она этот утес и нежила, и омывала, холила и лелеяла, целовала день и ночь, обвивала своими белыми пенистыми руками. Вздыхала и плакала и умоляла прийти к ней, ведь она так утес любит, так омывает, так нежит, так подтачивает, и в один прекрасный день утес наконец не выдержал и рухнул в ее объятия.
Он отхлебнул кальвадоса.
– Ну? И дальше что? – спросила Жоан.
– И оказалось вдруг, что никакой он больше не утес и его не обнимешь, не обласкаешь, не омоешь ни пеной, ни горючими слезами. Это был теперь всего лишь огромный каменный обломок на дне морском, где-то глубоко под ней. Волна была страшно разочарована, почувствовала себя обманутой и ушла в море на поиски нового утеса.
– Ну? – Жоан смотрела на него, явно ожидая какого-то подвоха. – Что все это значит? Ему надо было просто оставаться утесом.
– Волны всегда так говорят. Но всякое движение сильнее любой твердыни. Вода камень точит.
Она досадливо отмахнулась.
– Какое это имеет отношение к нам? Это всего лишь сказка, и она ничего не значит. Или ты опять надо мной потешаешься. А когда дело до дела дойдет, ты меня бросишь, вот и все. Я это точно знаю.
– Это будет твое последнее слово, когда ты будешь от меня уходить, – со смехом заключил Равич. – Ты мне заявишь, что это я тебя бросил. И приведешь доводы, и сама в них поверишь, и докажешь свою правоту перед старейшим судом на свете. Перед природой.
Он подозвал официанта.
– Мы хотели бы купить эту бутылку.
– Вы желаете забрать ее с собой?
– Именно.
– Сожалею, месье, но у нас это не положено. Навынос не продаем.
– Спросите все-таки у хозяина.
Официант вернулся с газетой в руках. Это была «Пари суар».
– Шеф разрешил в порядке исключения, – объявил он, с силой вогнал в горлышко пробку и завернул бутылку в газету, предварительно вынув, аккуратно сложив и сунув в карман спортивное приложение. – Прошу вас, месье. Храните в темноте, в прохладном месте. Это кальвадос еще из поместья деда нашего хозяина.
– Замечательно. – Равич расплатился и взял бутылку, чтобы получше ее рассмотреть. – Пойдем с нами, солнышко, так долго согревавшее яблоки на нормандских ветрах в старом, заброшенном саду жарким летом и ясной синей осенью. Ты нам очень пригодишься. Потому как воздух мироздания пахнет бурей.
Они вышли на улицу. Начинался дождь. Жоан остановилась.
– Равич? Ты меня любишь?
– Да, Жоан. Сильнее, чем ты думаешь.
Она прильнула к нему.
– Иной раз что-то не похоже.
Конец ознакомительного фрагмента.