– Да, не помешало бы.
Равич махнул официанту.
– А есть у вас кальвадос постарше этого?
– Вам этот не понравился?
– Отчего же. Но, может, у вас в подвале найдется что-нибудь поинтереснее?
– Надо посмотреть.
Официант направился к кассе, где в обществе своей кошки мирно дремала хозяйка. Пошептавшись с ней, он скрылся за дверью с матовыми стеклами – там была конторка, где колдовал над счетами хозяин. Немного погодя он появился оттуда с важной, сосредоточенной миной и, даже не взглянув в сторону Равича, пошел к подвальной лестнице.
– Похоже, нас что-то ждет.
Официант вернулся с бутылкой, которую нес на руках, бережно, как младенца. Бутылка была грязная; не живописно вымазанная пересохшей грязью, как это делают специально для туристов, нет, это была откровенно грязная бутылка, явно много лет пролежавшая в подвале, в паутине и в пыли. Официант откупорил ее с особой осторожностью, понюхал пробку и только после этого подал им два пузатых бокала.
– Прошу вас, сударь, – церемонно произнес он и плеснул Равичу на самое донышко.
Равич взял бокал и глубоко вдохнул аромат. Пригубил и откинулся на стуле. Потом кивнул. Официант торжественно кивнул в ответ и только после этого наполнил оба бокала примерно на треть.
– Теперь попробуй, – сказал Равич Жоан.
Она отпила глоток и поставила бокал. Официант внимательно за ней наблюдал. Она подняла на Равича изумленные глаза.
– Такого я в жизни не пила, – проговорила она и тут же отхлебнула еще. – Ты это не пьешь, а как будто вдыхаешь.
– В этом вся соль, мадам, – умиротворенно заметил официант. – Вы сразу разобрались.
– Равич, – сказала Жоан, – ты даже не знаешь, чем рискуешь. После этого кальвадоса я же никакой другой пить не смогу.
– Сможешь. И еще как.
– Но я буду все время мечтать об этом.
– Вот и прекрасно. Станешь мечтательницей. Мечтать о кальвадосе – это так романтично.
– Но другой-то мне уже не будет нравиться.
– Напротив. Он будет казаться тебе даже вкусней, чем он есть на самом деле. Это будет кальвадос с привкусом мечты о совсем другом кальвадосе. Одно это лишит его всякой будничности.
Жоан рассмеялась:
– Чушь какая-то! Да ты и сам знаешь.
– Конечно, чушь. Но только этим мы и живы. А вовсе не сухарями повседневности. Откуда иначе взялась бы на свете любовь?
– При чем тут любовь?
– Да при всем. Она поддерживает жизнь. Иначе мы любили бы только однажды, а все прочее, что встретилось бы потом, отметали. А так тоска по брошенному нами или оставившему нас нимбом переходит на того, кого мы встретим после. Ореол былой утраты сообщает романтический флер новому избраннику. Старый, как мир, фокус влюбчивости.
Жоан вскинула на него глаза.
– По-моему, это отвратительно, когда ты так говоришь.
– По-моему, тоже.
– Не говори так больше. Даже в шутку. Чудо ты превращаешь в какой-то трюк.