– Тогда я протез возьму и тут же обратно продам. Ну, с убытком, конечно. Как вы считаете, процентов двадцать скидки будет достаточно? Для начала-то я десять предложу. Может, вообще имеет смысл с магазином заранее сговориться. Страховщикам-то какое дело, что я возьму – протез или деньги? Их дело раскошелиться, а там какая им разница. Так или нет?
– Конечно. Попробовать можно.
– А для меня разница большая. Мы на эти денежки могли бы сразу прилавок купить и все, что нужно для небольшой молочной. – Он хитровато усмехнулся. – Такой протез с шарниром и всеми прибамбасами кучу денег стоит. Это ж какая тонкая работа! Во лафа!
– От страховой компании кто-нибудь приходил?
– Нет. Насчет ноги и денег пока нет. Только насчет операции и клиники. Нам, может, адвоката нанять? Вы как думаете? Он на красный ехал! Это точно! Полиция…
Вошла медсестра, принесла ужин. Поставила на столик возле койки Жанно. Мальчик замолчал, дожидаясь, когда та выйдет.
– Еды так много, – вздохнул он. – Я в жизни столько не ел. Одному мне все и не осилить. Хорошо хоть мать приходит, она доедает. Тут нам обоим хватает за глаза. А ей экономия. Палата здесь вон сколько стоит.
– Палата в счет страховки оплачивается. Ты в любой можешь лежать.
Серое лицо мальчика озарила лукавая улыбка.
– Я с доктором Вебером уже поговорил. Он мне десять процентов обещал. Ну, он счет страховой компании выставит за все про все, а когда ему деньги придут, десять процентов мне отдаст. Наличными.
– Да ты у нас деловой, Жанно.
– Когда беден, иначе нельзя.
– Это правда. Боли есть?
– Да. Нога болит. Которой нет.
– Это нервы. Они все еще ногу чувствуют.
– Да знаю я. Все равно чудно. Когда у тебя болит то, чего уже нету. Может, это душа моей ноги все еще тут? – Он улыбнулся собственной шутке. Потом аккуратно накрыл верхний судок с ужином. – Суп, курица, овощи, пудинг. Ну, это вот для матери. Она курицу обожает. Дома-то мы ее не часто едим. – Он блаженно откинулся на подушку. – Иной раз ночью проснусь и думаю: как же мы за все за это расплатимся? Ну, спросонок, с перепугу, так часто бывает. И только потом соображаю, что я тут лежу, как сынок богатеньких родителей, и могу просить, чего захочется, и сестру могу вызвать, и та придет, а за все это какие-то другие люди заплатят. Шикарно, правда?
– Да, – согласился Равич. – Шикарно.
Равич сидел в смотровом кабинете в «Осирисе».
– Кто-нибудь еще есть? – спросил он.
– Да, – отозвалась Леони. – Ивонна. Она последняя.
– Зови ее. Ты здорова, Леони.
Ивонна была блондинка лет двадцати пяти, плотненькая, курносая и, как многие ее подруги по ремеслу, с толстенькими ручками-ножками. Она вплыла в кабинет, развязно покачивая бедрами, и приподняла шелковую комбинашку.
– Туда, – бросил Равич, указывая на кресло.
– А так нельзя? – спросила Ивонна.
– Это еще почему?
Вместо ответа она молча повернулась, демонстрируя свой ладный крепкий зад. Он был весь в синих полосах. Кто-то учинил ей нещадную порку.
– Надеюсь, клиент хотя бы как следует тебе заплатил, – заметил Равич. – Это не шутки.
Ивонна покачала головой:
– Ни сантима, доктор. Это не клиент.
– Значит, для удовольствия. Вот уж не думал, что ты охотница до таких забав.