– Никогда об этом не думал.
– Охота более откровенна и более честна. Когда вы едите мясо, то не оцениваете, что произошло, и не рассуждаете о жертве, принесенной ради вас. Вы просто позволяете кому-то убивать. Даже не думая об этом. А когда я ем мясо, то отдаю себе отчет в том, что делаю. Я все прекрасно понимаю. И не отворачиваюсь от правды.
– Ладно, – кивнул Майрон. – Раз уж мы затронули эту тему, как насчет охотников, которые убивают не ради пищи?
– Большинство едят то, что убивают.
– А как же те, что убивают ради спорта? Я хочу сказать… разве это не часть охоты?
– Да.
– Так как же? Что вы скажете об убийстве ради спорта?
– По сравнению с чем, Майрон? С убийством ради пары туфель? Или красивого пальто? Проводить весь день на свежем воздухе, наблюдать жизнь природы, видеть и чувствовать ее красоту – по-вашему, это стоит меньше, чем новая кожаная сумочка? Если животных убивают только потому, что кто-то предпочитает носить ремень из натуральной кожи, чем это лучше убийства ради удовольствия, которое доставляет сам процесс?
Он промолчал.
– Простите, что гружу вас этим. Просто чертово лицемерие выводит меня из себя. Все хотят спасать китов, а как насчет тысяч рыбешек и моллюсков, которых киты пожирают каждый день? Или их жизнь ничего не стоит, если они выглядят не так симпатично? Вы заметили, что никто не пытается спасать безобразных животных? Люди, которые называют охоту варварством, ставят специальные ограды, чтобы олени не могли поедать их драгоценные сады. В результате олени не находят пищу и умирают от голода. По-вашему, так лучше? Только не говорите про этих дурацких экофеминисток. «Охотятся мужчины, – щебечут они, – а женщины такие нежные». И прочая сексистская чушь. Значит, они хотят заботиться об окружающей среде? Быть как можно ближе к природе? Так пусть запомнят первое правило природы: если не убьешь ты, убьют тебя.
Оба обернулись и посмотрели на голову оленя. Наглядный пример.
– Но вы пришли сюда не ради моей лекции. – Софи опять усмехнулась.
Майрон обрадовался передышке, но дальше тянуть некуда.
– Нет, мэм.
– Мэм? – Софи Майор рассмеялась, но в ее голосе не было веселья. – Зловещее начало.
Майрон повернулся и посмотрел на нее. Она спокойно выдержала взгляд.
– Зовите меня Софи, – предложила она.
Он кивнул.
– Могу я задать вам один личный, может быть, даже болезненный вопрос, Софи?
– Попробуйте.
– Вы что-нибудь слышали о своей дочери после того, как она убежала из дому?
– Нет.
Ответ прозвучал без запинки. Ее взгляд был твердым, а голос ровным. Но лицо начало бледнеть.
– Значит, вы не имеете представления, где она может быть сейчас?
– Ни малейшего.
– И даже о том…
– …жива она или мертва? – закончила она за него. – Нет.
Ее голос звучал так монотонно, что почти походил на крик. Кожа вокруг рта начала дрожать, словно женщина силилась улыбнуться. Софи Майор встала и ждала, что он скажет дальше, видимо, боясь задать вопрос.
– Мне по почте прислали дискету, – начал Майрон.
Софи нахмурилась: