— Пусть это вас не интересует. Я хочу знать, куда отвезут ящик. И я должен узнать это не позднее, чем через три недели.
Точно такой же ультиматум предъявил мне и Мэнстон.
— Судьба наций? Армагеддон?
Но шутка умерла, упав на землю как сморщенный увядший листок.
Малакод холодно произнес:
— Отправляйтесь в Венецию. Узнайте, куда отвезут ящик.
Уверен, что вы справитесь с этим. Я целиком и полностью вам доверяю. — Он направился к двери.
— А партия «И.»?
Малакод остановился.
— Отвезите меня, Стебелсон. — Затем он повернулся ко мне:
— Сегодня вечером возьмите миссис Латур-Мезмин и пообедайте с ней. Приезжайте сюда. Я использую эту квартиру только для того, чтобы переодеться, когда мне предстоит официальная встреча. Думаю, что до тех пор, пока вы не отправитесь в Венецию, то есть до завтра, вам следует избегать общественных мест.
— Благодарю вас.
Он открыл дверь и пропустил вперед Стебелсона.
Я придержал Малакода рукой, чтобы задать ему вопрос, который беспрестанно вертелся у меня в голове, как мелкие камешки, забившиеся под пятку.
— Почему бы вам не начать сотрудничать в этом деле с Интеллидженс сервис? Насколько я понял, и вы, и они, а также другие — вы все охотитесь за одним и тем же.
— Совершенно точно. Но когда мы добудем то, что ищем, решение будет принято, исходя из соображений целесообразности. А я — еврей, мистер Карвер. Целесообразность и тому подобные вещи обычно работают против нас. Желаю приятно провести вечер.
Я подошел к буфету и налил себе еще бренди, и пока я занимался этим, через главную дверь, ведущую в холл, вошла Веритэ. На ней было вечернее платье из черного шелка, на ногах — туфли с позолотой, а на левом плече приколота крошечная золотая брошь в виде цветка. Она выглядела очень хорошо, лучше, чем для «Мими Пинсон» или «Лидо». Веритэ подошла ко мне, и на ее губах появилась улыбка, а в темно-карих глазах — теплота.
Не знаю почему, если не считать того, что внутренний голос сказал мне, что нужно поступить именно так, я поставил стакан с бренди и нежно обнял ее. Она упала в мои объятия как птица, уставшая от полета, и я целовал ее в губы и прижимал к себе. Мы стояли так какое-то время, а потом она, вздохнув, высвободилась из моих рук и подошла к окну. Не поворачиваясь, она сказала:
— Я люблю «дюбоне» со льдом, кусочком лимона и содовой.
Я принялся готовить ей напиток.
— Мне рекомендовали держаться подальше от улиц.
— Мы можем поесть здесь. В столовой нас ждет холодный ужин.
— Но тогда мы не сможем потанцевать.
Я подошел к Веритэ, держа в руке стакан. Она изменилась.
Я ясно видел это. Может быть, она и в самом деле устала летать навстречу ветру. Но я не стал спрашивать ее об этом.
— Мы можем потанцевать здесь?
— Почему он пощадил меня? Не задал ни одного вопроса, который мог бы смутить меня.
— У него много контактов. А может, это инстинкт. И он очень высокого мнения о тебе.
Я взглянул на Веритэ поверх стакана:
— Ты докладывала ему обо мне?