Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ четвертый. Скитанія: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такъ раздумывалъ Странникъ на скамьѣ своего вагона, но онъ утѣшалъ тебя тѣмъ, что онъ свободенъ теперь и можетъ ѣхать, куда ему вздумается.

— Я столько ждалъ! — говорилъ онъ себѣ, могу подождать еще годъ или два. Я ѣду на западъ, но, объѣхавъ кругомъ землю, могу пріѣхать съ востока. Удаляясь, приближаемся!..

Въ то же самое время Странникъ почувствовалъ, что гнѣвъ и раздраженіе, собравшіеся въ его душѣ противъ странныхъ людей, съ которыми онъ велъ такіе злобные споры на стогнахъ и въ жилищахъ города, исчезли и смѣнились жалостью и любовью.

— Живите! — говорилъ онъ имъ теперь, когда уже больше не могъ ихъ видѣть. — Не слушайте ничьихъ кладбищенскихъ рѣчей, цѣпляйтесь за каждый выступъ жизни, за каждый корень, торчащій изъ ея узкихъ каменныхъ разсѣлинъ!..

— Дѣлайте то, что можно дѣлать и старайтесь дѣлать то, что невозможно; сносите щебень для того, чтобы засыпать пропасти; обтесывайте камень за камнемъ, чтобъ строить мосты, не гнушайтесь малаго, но ищите бо́льшаго, не отступайте передъ дѣтскими азами, но, повторяя ихъ, чувствуйте какъ взрослые люди!..

Странникъ почувствовалъ, что любовь къ родинѣ живетъ въ его душѣ еще сильнѣе, чѣмъ прежде, и что изъ прежняго безпредметнаго чувства она стала ярче, получила плоть и кровь и опредѣленныя формы. Онъ любилъ теперь и этихъ смутныхъ искателей пути, бродившихъ вмѣстѣ съ нимъ у заповѣдной ограды, онъ благословлялъ и молодыя толпы, мятущіяся въ поискахъ истины, и тѣ широкіе нижніе слои, на прочномъ фундаментѣ которыхъ закладывалось основаніе грядущаго.

Такъ думалъ и чувствовалъ Странникъ, сидя на скамьѣ, а вагонъ быстро катился впередъ, слегка подскакивая на поворотахъ дороги. Газовый рожокъ мелькалъ подъ потолкомъ, осенній дождь мелкимъ и частымъ шелестомъ стучалъ въ окна. Кругомъ поѣзда разстилалась такая же скучная, унылая, дождливая равнина, какъ и та, которая осталась тамъ, по другую сторону ограды.

Парижъ, 1900 г.

Въ Италіи

Когда я слишкомъ долго остаюсь въ каменныхъ нѣдрахъ большого столичнаго города, мною постоянно овладѣваетъ назойливая и нетерпѣливая тоска. Мнѣ начинаетъ казаться, что я запертъ въ обширной каменной темницѣ, вымощенной гранитомъ и закованной въ крѣпостную ограду. Фонари на улицахъ мерцаютъ, какъ корридорныя лампы, высокія крыши домовъ смыкаются, какъ сводъ, и городовые на перекресткахъ молчатъ, какъ тюремщики, и стерегутъ арестантовъ, чтобы они не убѣжали на просторъ.

И мнѣ кажется тогда, что эта многолюдная толпа, которая кипитъ на улицахъ, какъ расплодившаяся тля, и расползается во всѣ стороны, какъ гигантская амёба, толпа грубая, наглая, мучительно-плоская, которая читаетъ вздорныя газеты и дружно подхватываетъ каждый нелѣпый слухъ, которая любитъ скандалы, бьетъ пойманнаго вора и постоянно готова отдать первому встрѣчному авантюристу свою кровь и свои послѣдніе гроши, что эта безчисленная и неосмысленная масса есть все человѣчество и что кромѣ нея нѣтъ ничего на землѣ.

Тогда мнѣ становится уныло и темно, ибо въ человѣчествѣ моя вѣра и, я гляжу сквозь нее, какъ сквозь широкое окно, изъ мрачнаго настоящаго въ свѣтлое и легкое будущее.

Никто не можетъ жить на землѣ безъ упованія и безъ вѣры. Но мы не вѣримъ въ благодатную мудрость природы и не вѣримъ, что все идетъ къ лучшему въ лучшемъ изъ міровъ. Мы знаемъ, что міръ скверенъ и жестокъ, а природа бездушна и расточительна. Земная жизнь начинается крикомъ боли и кончается агоніей, лучшія радости ея поставлены природой, какъ ловушки, для самыхъ грубыхъ цѣлей и автоматическихъ расчетовъ, и даже въ самой душѣ человѣческой гнѣздятся звѣриныя страсти, злоба и жадность, и слѣпое самосохраненіе.

Но тѣмъ не менѣе мы вѣруемъ въ силу человѣческаго духа, мы уповаемъ, что человѣчество вырастетъ само изъ себя, какъ вырастаетъ дерево изъ подземнаго корня, и завладѣетъ міромъ и пересоздастъ его по своему разуму и желанію и пересоздастъ само себя, чтобы сравняться съ образомъ и подобіемъ Божіимъ, который носится предъ его глазами, какъ зовущій впередъ идеалъ. Тогда люди будутъ жить на землѣ счастливые и безсмертные, какъ боги, и райское блаженство — какъ старая басня предъ тѣмъ, что когда-нибудь будетъ, дѣйствительно будетъ на землѣ.

Такова наша вѣра, и кто помрачитъ эту вѣру, тотъ прегрѣшаетъ противъ Духа Святого, и лучше было бы надѣть ему жерновъ на шею и бросить его въ глубокій омутъ.

Но когда я слишкомъ долго живу въ большомъ столичномъ городѣ, я самъ начинаю прегрѣшать противъ этой вѣры и изъ-за лѣса каменныхъ трубъ перестаю видѣть просвѣтъ въ свѣтлое небо будущаго. Тогда мнѣ хочется сдѣлать шагъ въ сторону и посмотрѣть издали на этотъ городъ и толпу, такъ чтобы докучливыя подробности слились вмѣстѣ и общія черты вѣчнаго плана выступили изъ-подъ налипшей грязи. Послѣ того я начинаю видѣть, что эта толпа идетъ по предустановленному пути и совершаетъ, помимо своего вѣдома, даже противъ своей воли, часть великой общей работы, необходимой для осуществленія столь же великой общей цѣли, ибо въ конечномъ счетѣ нѣтъ ничего ненужнаго и самое безцѣльное дѣйствіе не пропадаетъ даромъ. Сильные и слабые, добрые и злые вносятъ свой вкладъ въ общую сокровищницу накопляемой энергіи, знанія и труда.

И если моей душѣ еще не стало легче, я дѣлаю новый шагъ и гляжу на человѣчество уже сквозь историческую даль. Тогда настоящее исчезаетъ и прошедшее обнажается, то невидимое прошлое, которое уже совершилось и исчезло, и между тѣмъ существуетъ и живетъ въ настоящемъ. И вмѣсто живыхъ людей, способныхъ ежеминутно на капризъ и предательство, по улицамъ города движутся призраки, уже окончившіе свое земное поприще, и я слѣжу за ними съ интересомъ, но безъ опасенія, и черпаю въ этомъ зрѣлищѣ твердость и готовность ждать, ибо на ихъ костяхъ зиждется исторія и эти мертвые люди надежнѣе, чѣмъ живые.

Земные пути извилисты и судьбы многообразны. Есть страны, прошлое которыхъ говоритъ громче настоящаго. Ихъ земля, — какъ неизгладимая скрижаль, на которой вписана древняя, но вѣчно юная лѣтопись.

Во главѣ ихъ Италія, эта зеленая гробница, гдѣ человѣчество три раза отцвѣтало и снова расцвѣтало безсмертнымъ голубымъ цвѣткомъ духовной радости и просвѣтлѣнія. Тамъ бывшія судьбы человѣчества еще сверкаютъ мозаичной картиной, на фонѣ неувядающей зелени, среди благовонныхъ апельсиновыхъ рощъ, на вышкахъ прибрежныхъ утесовъ, обрызганныхъ синими волнами, пѣнистыми, игривыми и капризными какъ юныя нереиды, дочери синяго моря. Тамъ порывы безсмертнаго духа высѣчены въ твердомъ и бѣломъ мраморѣ, и мраморъ этотъ такъ прекрасенъ, что блескъ его разсѣиваетъ дальнюю мглу и бросаетъ пророческій лучъ въ сонное и невѣдомое будущее.

Италія ограждена Альпами и Средиземнымъ моремъ. Торный путь въ Италію лежитъ черезъ Ривьеру, эту огромную международную гостиницу, устроенную по-дачному, на тепломъ южномъ воздухѣ, но со всѣми новѣйшими усовершенствованіями по кухонной, лакейской и картежно-увеселительной части, быть можетъ, для того, чтобы переходъ къ прекрасной и безмолвной античной старинѣ казался еще чудеснѣе и слаще.

Въ Марселѣ на верху горы стоитъ старинный храмъ Богородицы на Стражѣ. На площадкѣ передъ церковью, надъ самымъ обрывомъ, красуется высокая позолоченная Дѣва. Ея мѣдные глаза глядятъ на море съ такимъ напряженнымъ вниманіемъ, какъ будто дѣйствительно стерегутъ что-то идущее вдали.

Въ церкви было тихо и темно и вѣяло особымъ холодомъ, который держится въ необитаемомъ мраморѣ даже въ жаркіе лѣтніе дни. Мимо меня прошла кучка малолѣтнихъ семинаристовъ подъ предводительствомъ жирнаго попа съ пробритой головой, но въ такой косматой шляпѣ, что она походила скорѣе на плохо остриженный парикъ. Они прошли въ алтарь и тотчасъ же исчезли въ одномъ изъ боковыхъ проходовъ.

Въ лѣвомъ пролетѣ церкви на видномъ мѣстѣ стоялъ огромный образъ Богородицы на Стражѣ. Предъ нимъ висѣло множество приношеній: золотыя и серебряныя руки и сердца, литые изъ золота пальцы. Это были посильныя замѣны тѣхъ больныхъ членовъ, которымъ Всеблагая Дѣва вернула прежнее здоровье. У подножія картины стояло нѣсколько деревянныхъ костылей, оставленныхъ разслабленными, которые тоже получили здѣсь исцѣленіе. Сверху на металлическихъ цѣпочкахъ спускались изображенія лодокъ и судовъ. Ихъ было много и во всѣхъ углахъ церкви они висѣли, какъ новыя лампады, ощетинивъ свои игрушечныя мачты, покрытыя позолотою и пылью. Стѣны церкви пестрѣли мраморными пластинками, объяснявшими въ такихъ же пыльно-золотыхъ словахъ смыслъ и значеніе этихъ даровъ: «Я просила Дѣву о помощи, и Она услышала меня»; «Богородица, избавь насъ отъ внезапныхъ бурь!»; «Посвящаю Дѣвѣ Маріи моего сына Марка!».

Прямо передъ образомъ висѣлъ на бронзовой проволокѣ длинный двухтрубный пароходъ, сработанный съ любовью и тщаніемъ, вплоть до мелкихъ гвоздиковъ на его обшивкѣ. Напротивъ пластинка на стѣнѣ гласила: «Такой же точно пароходъ Богородица спасла отъ бурь».

Это было царство древняго и незыблемаго авторитета. Мнѣ вспомнился Діогенъ, нѣкогда разсматривавшій въ такомъ же точно храмѣ жертвенныя и обѣтныя пластинки спасенныхъ моряковъ и вопрошавшій о тѣхъ, которые погибли въ крушеніяхъ. Съ того времени прошло три тысячи лѣтъ, но эта скалистая твердыня стояла непоколебимо и не хотѣла уступить ни одной іоты изъ своего магическаго рецепта. На зло сомнѣнію, наводнившему міръ, она совершала свои элементарныя чудеса съ такой же увѣренностью, какъ будто земля все еще держалась на четырехъ столбахъ и звѣзды были подвѣшены къ небу, какъ церковныя лампады.

Мнѣ стало скучно въ этой католической гробницѣ. Я вышелъ на паперть, и блескъ южнаго солнца ослѣпилъ меня еще ярче прежняго, и я почувствовалъ себя въ центрѣ жгучей, кипящей и прекрасной жизни.

У ногъ моихъ разстилался огромный южный городъ, застроенный высокими домами и прорѣзанный извилистыми улицами. Цѣлый лѣсъ мачтъ поднимался надъ пристанью, и море блистало вдали, слегка взволнованное поднимавшимся, вѣтромъ.

И вдругъ я ощутилъ то странное чувство, которымъ человѣческая масса привлекаетъ къ себѣ одинокое человѣческое сердце съ такою же силой, какъ магнитная гора привлекаетъ небольшую желѣзную иглу. Мое недавнее человѣконенавистничество исчезло безслѣдно, и мнѣ захотѣлось окунуться на самое дно человѣчества, погрузиться съ головой въ волны его страстей, увидѣть лицомъ къ лицу всю сложность пороковъ, прикасаться къ нимъ плечами и, быть можетъ, пройдя мимо, унести съ собой частицу стихійной жажды бытія, которою человѣческая толпа насквозь трепещетъ и дышитъ.

Я спустился на подъемной машинѣ и пошелъ внизъ по Канебьерѣ, главной марсельской улицѣ, сплошь уставленной лавками и ресторанами.

«Если бы въ Парижѣ была Канебьера, онъ былъ бы маленькій Марсель!» говорятъ марсельцы, но въ сравненіи съ Парижемъ на главной марсельской артеріи было слишкомъ много пыли и слишкомъ мало зелени. Прохожихъ было довольно, но все это были приказчики, лавочники и мелкіе чиновники того тускло-культурнаго типа, который повсюду одинъ и тотъ же, отъ Камчатки до мыса Доброй Надежды.