Собраніе сочиненій В. Г. Тана. Томъ четвертый. Скитанія: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нищіе на улицахъ цѣлуютъ вамъ руки, выпрашивая мѣдную монету, мальчишки набрасываются стаями на каждаго новаго прохожаго, какъ уличныя собаки, въ вѣчной погонѣ за милостыней. У нихъ есть особенныя заклинанія и даже цѣлыя кантаты, граціозныя и низкопоклонныя, сопровождаемыя пляской и воспѣвающія въ самыхъ неумѣренныхъ выраженіяхъ красоту и величіе милостивца, а главное, его щедрость. Но горе неопытному иностранцу, который вздумаетъ одѣлять своими сольдами эту дѣтскую ораву. При первомъ звонѣ денегъ со всѣхъ концовъ сбѣгается неисчислимая толпа, и только своевременная помощь городового можетъ выручить его изъ этой назойливой толпы.

Въ Италіи три сорта городовыхъ. Одни носятъ короткіе плащи и круглыя шляпы, украшенныя куринными перьями, какъ у театральныхъ бандитовъ. Другіе щеголяютъ въ мантіяхъ и огромныхъ треуголкахъ, съ пушистыми помпонами, желтыми съ голубымъ, похожими на цвѣтныхъ попугаевъ. Третьи, напротивъ того, одѣты въ какіе-то темненькіе, совсѣмъ затрапезные мундиры. Но все это одинаково добродушные и любезные люди, по крайней мѣрѣ для знатныхъ иностранцевъ. А каждый иностранный гость съ двумя стами франковъ въ карманѣ есть «знатный» иностранецъ для Италіи. Тысяча франковъ даютъ право на титулъ русскаго графа, а кошелекъ, дѣйствительно туго набитый, даже на «американскаго князя». Городовые оказывали намъ множество услугъ, указывали намъ дорогу, даже отгоняли отъ насъ собакъ и во время уличныхъ зрѣлищъ отыскивали для насъ лучшее мѣсто. Со своими собственными согражданами они обращаются нѣсколько иначе, и мнѣ довелось видѣть въ этомъ же Неаполѣ, во время карнавала, какъ группа полицейскихъ расправлялась съ двумя молодыми людьми, которые хотѣли проникнуть въ балаганъ безъ билета.

Въ Неаполѣ пятьсотъ пятьдесятъ тысячъ жителей и изъ нихъ полумилліону нечего ѣсть. Они стоятъ на улицѣ и стерегутъ случайный заработокъ. Не думаю, чтобы такое времяпрепровожденіе было особенно пріятно. Существуетъ общепринятое мнѣніе о лѣности неаполитанскихъ лаццарони, но мнѣ кажется, что на одну только взаимную брань и перепалку они тратятъ столько нервной силы, что ея хватило бы для самыхъ сложныхъ механическихъ работъ. Но въ южной Италіи нѣтъ капиталовъ. Въ городѣ нѣтъ промышленности и никакихъ постоянныхъ заработковъ для всего этого голоднаго люда, и лаццарони волей-неволей остается при своемъ досугѣ.

Мальчишки съ пачками иллюстрацій, разносчики съ крестиками и бездѣлушками, носильщики, посыльные, шныряютъ по улицамъ во всякую погоду, неустанно отыскивая патрона.

Извозчики съ еле живыми лошадьми, всѣ въ лохмотьяхъ, какъ цыгане, толпами стоятъ на перекресткахъ и при первомъ намекѣ на кліента съ крикомъ выскакиваютъ впередъ и начинаютъ осадную войну. Избавиться отъ нихъ трудно и почти невозможно, и даже если вы взяли одного, остальные слѣдуютъ сзади и ругаютъ счастливаго соперника. Кто хочетъ, чтобы неаполитанцы оставили его въ покоѣ, долженъ замкнутъ свои уста, надѣть маску безпристрастія на лицо, и все время притворяться, что онъ деревянный истуканъ. Однажды, проѣзжая въ электрическомъ вагонѣ мимо цѣлой стаи веттурино, которые ожесточенно щелкали бичами и громко требовали, чтобы мы вышли изъ трамвая и воспользовались ихъ экипажемъ, я сошкольничалъ и показалъ одному изъ нихъ языкъ. Онъ принялъ это за приглашеніе и немедленно поскакалъ вслѣдъ за вагономъ. Казалось, онъ былъ готовъ вскочить внутрь вмѣстѣ съ лошадью. Чрезъ минуту вагонъ вошелъ въ большой туннель, проходящій подъ горою Вомеро. Извозчикъ поскакалъ въ объѣздъ, но по выходѣ изъ туннеля я выскочилъ изъ вагона и скрылся въ сосѣднемъ переулкѣ.

Другой веттурино забрался ко мнѣ въ гостиницу и, въ оправданіе своего визита, предъявилъ удивительный документъ. Это былъ родъ свидѣтельства, напечатаннаго по-русски, не умѣю сказать, въ какой типографіи, но совсѣмъ по формѣ и даже за надлежащимъ номеромъ. Свидѣтельство гласило: «Предъявитель сего Джіованни Малатеста Бельтрафіо говоритъ немного по-французски и по мѣрѣ своего разумѣнія угождаетъ сѣдокамъ. Я ѣздилъ съ нимъ и остался доволенъ. Впрочемъ, довольно глупъ». Дальше слѣдовала подпись: —скій предводитель дворянства такой-то.

Въ виду отсутствія промышленности и заработковъ, въ Неаполѣ и окрестной странѣ все дешево и продается за гроши. Въ Сорренто два десятка апельсиновъ стоитъ одинъ сольдъ, меньше двухъ копеекъ. Меблированную виллу съ садомъ можно нанять за пятьдесятъ франковъ въ мѣсяцъ, а прислугу за двѣнадцать, но населеніе бѣжитъ отъ этой дешевизны и толпами выселяется въ Америку.

Вся неаполитанская сторона поразительно плодородна. Это цвѣтущій садъ, сплошь воздѣланный и населенный. Густыя апельсиновыя рощи въ разгарѣ зимы осыпаются плодами болѣе многочисленными, чѣмъ листья на ихъ вѣтвяхъ. Оливковыя деревья спускаются по горнымъ склонамъ вплоть до морского прибоя, и всѣ промежутки между ними тщательно вскопаны и засажены помидорами и фенокками. Главная дорога, идущая вдоль берега, представляетъ одну непрерывную улицу, и въ сущности неаполитанскія предмѣстья развернулись на огромномъ протяженіи отъ Позилипа до Байевъ и отъ Везувія до Капо ди Сорренто.

Но южно-итальянскіе порядки придаютъ этому земному раю такія черты, что и жителямъ и гостямъ хочется только одного, — убѣжать безъ оглядки и по возможности подальше. Улица прибрежныхъ строеній на разстояніи двадцати пяти миль распадается на шесть городовъ, которые отдѣлились другъ отъ друга заставами и взимаютъ и съ коннаго и съ пѣшаго разнообразные акцизы въ пользу городской казны и мелкія взятки въ пользу стражи. Въ теченіе шести часовъ ѣзды отъ Неаполя до Помпеи меня заставили четыре раза раскрыть свои чемоданы. Электрическая дорога проходитъ сквозь всю длину побережья, но акцизная полиція черезъ каждыя три версты останавливаетъ вагоны и требуетъ пошлину за пару апельсиновъ, за ковригу хлѣба, за пачку дешевыхъ макаронъ. Даже между двумя поселками острова Капри существуетъ застава и акцизъ, и сердитый сѣверный вѣтеръ, трамонтано, который часто отрѣзываетъ островъ на цѣлые дни отъ всего внѣшняго міра, не можетъ угасить жадности этихъ общинъ и муниципальнаго стремленія къ взаимной обчисткѣ.

Населеніе ненавидитъ заставы, но не можетъ отъ нихъ избавиться. Недавно въ процессѣ Соннино адвокатъ, защищавшій его противъ обвиненія въ плутовствѣ при поставкѣ казенныхъ подрядовъ, воскликнулъ въ видѣ послѣдняго аргумента: «Кто изъ васъ — господа судьи, не переходилъ черезъ линію акцизной стражи съ запретной колбасой въ карманѣ?» И судьи приняли его сторону.

Прибрежная дорога въ принципѣ вымощена лавой, но ухабы ея напоминаютъ негритянскія ямы для ловли дикихъ звѣрей. Лошади и ослы, вѣчно загромождающіе ее, покрыты кровью и ранами, ибо въ итальянской упряжкѣ хомутъ замѣненъ первобытнымъ нагруднымъ ремнемъ и жестокія постромки терзаютъ бока несчастныхъ животныхъ. Сѣверные нервы не могутъ выдержать итальянскаго обращенія съ лошадьми, предъ которымъ блѣднѣютъ подвиги казанскихъ живодеровъ. Каменщики, которые постоянно чинятъ эту избитую дорогу, снимаютъ при вашемъ проѣздѣ шапки и кланяются, точь-въ-точь, какъ на русскомъ провинціальномъ шоссе. Жилища крестьянъ, разсыпанныя вдоль развѣтвленій дороги, очень живописны снаружи. Они увиты плющемъ и обсажены виноградомъ, но внутри это — берлоги безъ мебели и почти безъ утвари, съ землянымъ поломъ, протекающей кровлей и окнами безъ стеколъ. Обитатели ихъ спятъ, подостлавъ подъ себя рухлядь, и во время обѣда хозяйка вытираетъ пару выщербленныхъ тарелокъ концомъ грязнаго платка, покрывающаго ея голову. Однимъ словомъ, несмотря на смуглую краску лицъ и различіе языка, картина привычная, знакомая намъ съ дѣтства.

Есть, впрочемъ, и въ окрестностяхъ Неаполя восхитительные уголки, гдѣ соединяются красота южной природы и сытость старинной помѣщичьей жизни на русскій образецъ, разумѣется, для того, у кого есть въ карманѣ шесть франковъ, чтобы заплатить за дневное содержаніе. Мы прожили двѣ недѣли въ деревнѣ Кокумелла, въ двухъ верстахъ отъ Сорренто. Наша гостиница стояла въ обширномъ саду, и вѣтви лимонныхъ деревьевъ, отягощенныя зимними плодами, протягивались прямо въ наши открытыя окна. У насъ былъ свой спускъ къ берегу, морскія купальни и лодки для катанья. Это былъ международный пансіонъ, устроенный для удобства пріѣзжихъ гостей, съ дешевымъ обиліемъ даровъ природы и покойной угодливостью южно-итальянской жизни. Дворецкій говорилъ одинаково скверно на всѣхъ языкахъ, даже по-русски и по-голландски. Каждую недѣлю устраивались экскурсіи, по вечерамъ полуподдѣльная крестьянская труппа плясала тарантеллу и пѣла неаполитанскія пѣсни.

И записная книга пансіона была наполнена восхваленіями гостепріимству хозяина въ стихахъ и въ прозѣ, съ рисунками и даже съ нотами. Мнѣ особенно запомнилось одно русское стихотвореніе, не лишенное живописности, несмотря на свою краткость.

Въ пансіонѣ, дѣйствительно, было три самовара, и при желаніи можно было расположиться совершенно по-домашнему.

Пансіонеры въ нашей гостиницѣ постоянно мѣнялись, но меньше сорока человѣкъ никогда не садилось за столъ.

Половина табльдота была занята англійскими и американскими дамами, которыя оставили мужей дома зарабатывать деньги, а сами уѣхали пользоваться итальянскимъ тепломъ и дешевизной. Онѣ укрѣпились въ лучшей гостиной и засѣдали въ ней каждый вечеръ, замыкая дверь на ключъ и услаждая свои досуги чтеніемъ изданій Таухница. Впрочемъ, нѣсколько рослыхъ, очень зрѣлыхъ дѣвицъ играли роль перебѣжчицъ и, за неимѣніемъ единоплеменниковъ, расточали свои улыбки молодымъ людямъ нѣмецкаго и шведскаго племени. Нѣмцевъ было довольно много, но они не держались въ Сорренто и тотчасъ же уѣзжали въ Капри, гдѣ подъ цѣломудренной сѣнью Круппа выросла и расплодилась цѣлая нѣмецкая колонія. Кромѣ нѣмцевъ и англичанъ, въ нашемъ пансіонѣ были французы и бельгійцы, испанцы изъ Южной Америки, даже армяне и сирійцы. Двѣ-три записи въ книгѣ отеля были выведены замысловатой восточной вязью, понятной только для посвященныхъ.

Въ русскихъ тоже не было недостатка. Они являлись изъ Петербурга, Москвы и Тулы, въ теплыхъ пальто и барашковыхъ шапкахъ, и черезъ десять минутъ единодушно принимались бранить итальянскій климатъ.

Они распредѣлялись, впрочемъ, по двумъ опредѣленнымъ типамъ. Большинство ругало заграницу вплоть до пищи и природы. Они говорили, что весь свѣтъ намъ завидуетъ и потому унижаетъ достоинство Чухломы, сравнительно съ Неаполемъ. И глядя на Везувій, который дымился передъ окнами, они съ азартомъ утверждали, на основаніи путевыхъ записокъ Лейкина, что вулканъ этотъ поддѣланъ и что англійскій подрядчикъ спускаетъ ежедневно въ кратеръ десять тонъ угля, чтобы производить столбъ дыма указанной высоты. Эти люди по-французски говорили плохо; они привозили съ собой острый запахъ канцеляріи, изъ которой они взяли двухмѣсячный отпускъ, но куда имѣли возвратиться, прямо съ развалинъ Помпеи и каналовъ Венеціи.

Другіе были независимѣе въ средствахъ и говорили по-французски безъ особыхъ ошибокъ. Эти впадали въ противоположную крайность и готовы были утверждать, что даже итальянская грязь благороднѣе и культурнѣе отечественной.

Въ числѣ прочихъ былъ ветхозавѣтный купецъ изъ Сибири, маленькій, колючій, въ теплыхъ сапогахъ, вывезенныхъ прямо съ ирбитской ярмарки. Онъ все удивлялся, куда итальянцы дѣваютъ такое множество лимоновъ, когда никто за границей не пьетъ чаю съ лимономъ. Я попробовалъ напомнить о лимонадѣ, но сибирякъ настаивалъ, что на всемъ свѣтѣ лимонадъ поддѣльный и приготовляется изъ кислоты.

Былъ человѣкъ въ футлярѣ изъ Риги, который съ перваго слова заявилъ, что онъ дѣйствительный статскій совѣтникъ и, глядя на великолѣпный закатъ солнца съ перевала у Меты, томнымъ голосомъ цитировалъ «розоперстую Эосъ».

А закатъ солнца былъ, дѣйствительно, великолѣпенъ. Въ легкомъ туманѣ оно садилось, огромное и красное, какъ кровь, за острыя скалы Искіи, и легкія башни полуразрушенныхъ замковъ острова, исчезавшія цѣлый день на краю горизонта, внезапно появлялись на фонѣ багроваго огня, и казалось, что эти башни и острыя скалы вырѣзались въ недоступной дали, въ самой тверди огромнаго круглаго солнца.

Время нашего пріѣзда было временемъ карнавала.

Неаполь — одинъ изъ немногихъ итальянскихъ городовъ, гдѣ карнавалъ сохранилъ часть прежняго блеска, но въ этомъ году первый же день карнавала ознаменовался столкновеніемъ между процессіей колесницъ и пѣшей публикой. По неаполитанскому обыкновенію было нанесено нѣсколько ударовъ ножемъ. Тогда городской полицмейстеръ, не долго думая, запретилъ процессіямъ и ряженымъ появляться на улицѣ. Въ городѣ началась агитація, ибо неаполитанцы были поражены въ самое чувствительное мѣсто. По стѣнамъ были расклеены протесты, проектировался даже митингъ, но полиція стояла на своемъ и разрѣшила процессіи только въ послѣдній день. Болѣе мирные жители утѣшились, найдя средство обойти запрещеніе и праздновать карнавалъ на улицѣ, но, такъ сказать, при закрытыхъ дверяхъ. Для этой цѣли компанія предпринимателей окружила деревянной рѣшеткой самую большую изъ городскихъ площадей, захвативъ внутрь своей ограды два памятника, церковь и порядочный прудъ. Компанія устроила перманентное гулянье съ платой по франку за входъ и всевозможными масляничными ухищреніями и дешевыми соблазнами внутри ограды. Въ первый субботній вечеръ я пошелъ посмотрѣть на гулянье. Было еще рано, но густая толпа напирала на рогатки у входовъ и постепенно просачивалась внутрь, какъ вода сквозь плотину. Многіе повидимому проходили даромъ, несмотря на бдительность сторожей. Внутри ограды уже было нѣсколько тысячъ человѣкъ. Они толпились на срединѣ и смотрѣли на фейерверкъ, который только что загорѣлся на верхушкахъ трехъ мачтъ, укрѣпленныхъ въ центрѣ площади. Поближе къ оградѣ были балаганные театры, музей рѣдкостей, обѣщавшій показать публикѣ какъ значилось на афишѣ, игру природы: африканскаго слона, пойманнаго въ индійскомъ архипелагѣ подъ сѣнью бамбуковъ.

Очень смуглый апуліецъ зазывалъ желающихъ посмотрѣть на языческаго людоѣда, который ѣстъ раскаленное желѣзо и глотаетъ горящіе угли. Людоѣдъ внутри балагана звенѣлъ цѣпью, рычалъ и по временамъ ругался осиплымъ голосомъ, но на самомъ чистомъ неаполитанскомъ нарѣчіи.

У пруда была палатка цыганской гадалки. Чтобы поразить публику, желающихъ перевозили въ лодкѣ подъ охраной сторожа въ поношенномъ солдатскомъ мундирѣ. У деревянной стѣны расположились лавченки, бойко торговавшія лакомствами и бездѣлушками. По обыкновенію, лакомства были на половину отравленныя и три четверти предметовъ совершенно не нужны раскупавшей ихъ толпѣ.

Человѣчество, вообще, охотнѣе всего покупаетъ именно ненужныя вещи. Культура приходитъ къ дикарямъ или къ жителямъ захолустья въ яркомъ балахонѣ, вся въ блесткахъ и бусахъ, въ дурацкомъ колпакѣ и съ пестрымъ опахаломъ въ рукахъ. Такою она осталась до послѣдняго времени, по крайней мѣрѣ въ обыденной уличной жизни. Стоитъ пройтись по главной улицѣ любого города, чтобы воочію убѣдиться, что огромное большинство вещей, на которыя уходитъ излишняя покупательная стоимость, вся капитализированная сила, выжатая изъ природы и труда, — не годны ни на какое цѣлесообразное употребленіе и даже въ число предметовъ роскоши попадаютъ только по велѣніямъ моды, чудовищной властительницы богатыхъ обществъ современности. Въ этомъ отношеніи соединяются всѣ классы и общественные слои. Вся разница въ томъ, что богатые покупаютъ настоящіе брилліанты, черепаховый лорнетъ, корсетъ изъ китоваго уса, а бѣдные покупаютъ бусы и поддѣльные камни, серебряныя кольца, корсетъ изъ желѣзной проволоки. Зато они тратятъ на эти блестки культуры послѣдніе гроши, скопленные урѣзываніемъ въ пищѣ, сверхурочной работой или прямо самопродажей.

Вдоль деревянной стѣны тѣснились небольшіе балаганы съ дешевой рулеткой и разнаго рода лотереей, до которой итальянцы такіе охотники. Было больше сотни балагановъ, и они зазывали публику оглушительнымъ свистомъ, грохотомъ трещетокъ и стукомъ кастаньетъ.

У всѣхъ дверей стояли глашатаи и восхваляли самые вѣрные шансы своей игры. Они вертѣли надъ головой колбасы, окорока, живыхъ куръ, гусей, даже молодыхъ барановъ, которые являлись главнымъ предметомъ выигрыша. Куры, одурѣвшія отъ крика и постояннаго встряхиванія, глядѣли по сторонамъ тусклыми глазами и казались единственными спокойными гостями на этомъ крикливомъ народномъ праздникѣ. Публика брала балаганы приступомъ, разбирала билеты, стрѣляла изъ ружей въ цѣль, попадала мячемъ въ желѣзный кружокъ, изо всѣхъ силъ стараясь выиграть призъ. Въ разныхъ мѣстахъ солдаты и мальчишки уже таскали столовые часы, клѣтки для птицъ и тому подобные трофеи, или съ равнодушной жестокостью носили живую птицу, привѣшенную къ поясу за ноги или за шею. И я увидѣлъ воочію, что эта простонародная масса была родная сестра той великосвѣтской толпы, которая играла въ такую же рулетку среди раззолоченныхъ покоевъ Монако. У ней были тѣ же страсти, та же стихійная жадность и готовность поддаваться на элементарные соблазны, и она разбрасывала во всѣ стороны полными горстями свой трудъ и деньги, столь же беззаботная, какъ сама природа, которая швыряетъ свои богатства, не жалѣя и не считая, и для достиженія своихъ задачъ неизмѣнно выбираетъ самые безумные и расточительные пути.

На другой день рано утромъ я вышелъ изъ своего ночного пріюта. Неистовый Неаполь утомилъ меня, и я инстинктивно искалъ мѣста, гдѣ бы отдохнуть отъ его крикливыхъ впечатлѣній. Въ вагонѣ трамвая я добрался на вершину Позилипа, на тотъ высокій и чудесный мысъ, гдѣ нѣкогда давалъ свои пиры безпутный Ведій Полліонъ. Имя Позилипъ по-гречески означаетъ «оставь заботы». Послѣ Ведія Полліона римскій императоръ Августъ пріѣзжалъ сюда отдыхать отъ заботъ своего правленія и свѣтскаго актерства.